Луиза Гаррот так долго старалась отгородиться от мира стеной из книг и научных статей, что почти поверила: это и есть настоящее. Осознание своей ошибки приходит к ней, когда все резко меняется: жизнь переносит ее из уютных стен музея в дикие джунгли, и Луиза оказывается в водовороте страстей. Ее благосклонности добиваются бывший муж, который до сих пор ей дорог, и молодой миллионер, организовавший экспедицию. Но стоит ли бороться за любовь? Или любовь сама должна выбрать, к кому и как прийти, а пытаться подтасовать карты - дерзко и непочтительно по отношению к высшим силам?
В кабинете было невероятно тихо. Луизе Гаррот казалось, что еще немного – и она услышит шорох от движения своих пальцев по страницам. С детства осталась эта привычка: водить пальцем по строчкам книги. Разумеется, когда никто не видит. Когда можно расслабиться в кресле – и с головой уйти в работу.
Луиза любила свой кабинет. Светло-серые стены, оклеенные мягкими обоями, казались не холодными, а, наоборот, вполне уютными – в сочетании с рабочим столом и стеллажами под красное дерево. Книги царствовали на полках и вполне могли бы образовать могучее государство с развитой культурой. Их были десятки и сотни: старые и новые, в глянцевых обложках и обложках матовых, цветных и однотонных, со строгим тиснением; некоторые – в переплетах под кожу, другие – в неброских бумажных. Книги окружали Луизу надежной крепостной стеной, и очень немногое из внешнего мира могло просочиться сквозь нее.
Луиза обожала книги сами по себе, как явление, иногда совершенно безотносительно к их содержанию. Конечно, ей приходилось много работать за компьютером, но чтение с экрана – черные буквы на ярко-белом фоне – никогда не приносило ей такого наслаждения, как прикосновение к бумажным страницам. Это было что-то… настоящее. Едва ли не более настоящее, чем та жизнь, которую Луиза вела за пределами музея.
Сумерки давно сгустились. В полумраке уютно светился голубым экран включенного монитора, на столе Луизы лежало круглое пятно желтого, как сливочное масло, света: лампам дневного освещения она предпочитала светильники старого образца. Все-таки есть в этом какая-то особая романтика.
За окнами шумел вечерний Лондон, сверкал огнями, переливался рекламой. Носились машины, сигналили гудками нетерпеливые водители. Но то – за окнами. Благо пластик не пропускает уличного шума…
– Мисс Гаррот! – В дверь негромко, но настойчиво постучали.
– Да? – От долгого молчания голос Луизы прозвучал немного хрипло.
Дверь открылась, и в образовавшемся проеме показалось усатое лицо немолодого охранника Тома. В глазах его нетрудно было прочитать укор.
– Мисс Гаррот… – Таким тоном начинают речь, обращенную к непутевой дочери.
– О, Том, я опять… – Луиза близоруко прищурилась: она снимала очки, когда читала. Часы над дверью показывали восемь двадцать восемь. – Прости, я снова самый недисциплинированный посетитель… – Она виновато улыбнулась. Луиза упорно мешала Тому исполнять основную служебную обязанность: закрывать музей в восемь вечера.
– Мисс Гаррот, ну нельзя столько работать! – Этот вопрос явно был для Тома наболевшим. – Молодая, хорошенькая женщина, а все туда же – чуть ли не ночевать в музее! Сходили бы куда-нибудь… В театр там, в ресторан…
– Том, у меня диссертация горит… – вздохнула Луиза.
Вздохнула, потому что не любила лгать. Диссертация вовсе не горела. Просто очень не хотелось в пустой дом. Сегодня почему-то сильнее, чем обычно. Она же взрослый разумный человек, сама прекрасно знает, что сейчас – молода и хороша. И надо бы ловить момент, потому что через десять лет уже не будет молода, а через пятнадцать… Но что поделать, если в жизни все гораздо сложнее, чем кажется, и заставить себя сойти с предначертанной тропинки хотя бы на шаг – подвиг, который не каждому под силу…
– Успеется! – беспечно махнул рукой Том.
Луиза собирала бумаги, всем своим видом показывая, что его легкомысленное мнение нисколько не влияет на положение вещей.
– Я сейчас, дай мне пять минут, чтобы собраться.
– Разумеется.
Луиза мимоходом взглянула в зеркало, небрежно повязала шарфик. От этого, собственно, ничто не изменилось: те же мелкие кудряшки пшеничного цвета, те же усталые голубые глаза за тонкими линзами очков, и шелковый шарфик льдистой окраски не так уж подчеркивает их глубину, как божилась мама, когда привезла эту вещицу из Парижа.
Она сложила нужные материалы и книги в самую большую папку, которая только подвернулась. Пусть Том видит, что она не просто так засиживается в кабинете допоздна. Что работы действительно много…
Но все равно меньше чем хотелось бы. Луиза рада была бы, если бы ей и в самом деле нужно было писать статьи и готовить выставки вместо сна. Точнее вместо той мутной полубессонницы, которая наползала на нее по ночам, как огромная студенистая медуза.
В залах каблуки особенно громко стучат по плитам пола. Луизе всегда нравилась эта особая акустика. Эхо будто раздвигает границы пространства, как сам музей раздвигает границы времени.
