Фульвия оцепенела.
— Он метит в диктаторы.
— Да. — Курион отрезвел, нахмурился. — Поразительное спокойствие. Я такого еще никогда не видел. Он сидел и невозмутимо, совсем не волнуясь, раздавал назначения. Решительность, немногословие, точные формулировки. Этот человек феноменален! Он точно знает, что у него нет никаких прав ни на что, и абсолютно игнорирует это! Я по наивности полагал, что автократа из него сделали десять лет единоличного управления Галлиями, но — о боги, Фульвия! — нет, нет и нет! Он рожден властвовать! Изначально! И теперь меня удивляет, как ему удавалось так долго это скрывать! О, я помню, как раздражала меня, когда он был консулом, непререкаемость его суждений! Но я тогда думал, что это Помпей дергает за ниточки. Теперь я знаю, что это попросту невозможно. Цезарь держит в руках все ниточки и дергает за них сам.
— Моего Клодия кто-то определенно задергал, хотя ему уже все равно, что я сейчас говорю.
— Он не терпит ни малейшего сопротивления, Фульвия. И при этом шагает к цели, не проливая римскую кровь. Сегодня я слышал диктатора, выскочившего во всеоружии из чела Зевса.
— Второй Сулла.
Курион энергично замотал головой.
— О нет. Только не Сулла. В нем нет его пороков.
— Но сможешь ли ты служить автократу?
— Думаю, да. По одной причине. Рим сейчас нуждается в Цезаре. В его твердой руке. Но сам Цезарь при том уникален. Впоследствии никому не удастся его заменить.
— Тогда хвала богам, что у него нет сыновей.
— А также родичей, могущих претендовать на наследование его положения.
В самом влажном и темном углу Римского Форума располагалась резиденция великого понтифика, огромное холодное строение, лишенное каких-либо архитектурных красот. Приближалась зима, внутренние дворы уже выстыли, но в этом мрачном здании существовала просторная теплая гостиная, отапливаемая двумя большими жаровнями. Раньше она принадлежала Аврелии, и в те времена весь периметр ее занимали гигантские стеллажи, заваленные книгами, разнообразными документами и счетами. Однако все это ушло. Стены гостиной вновь отливали золотом, пурпуром и кармином под потолочным плафоном, словно бы набранным из пчелиных темно-фиолетовых сот с золочеными ободками. Кальпурния долго отнекивалась от переезда в апартаменты покойной свекрови. Сделать это уговорил ее Евтих, управляющий. Он намекнул новой хозяйке, что в свои семьдесят ему уже трудновато взбираться по лестнице, да и остальным слугам тоже. И Кальпурния спустилась вниз. Правда, с тех пор пробежало пять лет, и любое воспоминание об Аврелии воспринималось теперь только как дополнительное тепло.
Она сидела с тремя котятами на коленях, двумя полосатыми и одним черно-белым, осторожно перебирая их шерстку. Котята спали.
— Мне нравится их безмятежность, — сказала она своим гостьям и улыбнулась. — Мир может рухнуть, а они будут спать. Такие милые. Мы, люди, утратили дар беззаботного сна.
— Ты видела Цезаря? — спросила Марция.
Большие карие глаза погрустнели.
— Нет. Я думаю, он очень занят.
— Ты не пыталась увидеть его? — спросила Порция.
— Нет.
— А ты не думаешь, что стоило попытаться?
— Порция, он ведь знает, где я.
Это не было сказано резко или ворчливо. Это была констатация факта.
Странная троица, мог бы подумать кто-либо посторонний, глядя, как жена Цезаря развлекает беседой супругу Катона и его дочь. Но Кальпурния и Марция стали подругами еще в ту пору, когда Марцию отослали к Квинту Гортензию — в духовную и телесную ссылку. И все-таки не в такую, в какой пребывала бедная Кальпурния. Марции нравилось бывать у Кальпурнии, они с ней сошлись, две простые души без каких-либо интеллектуальных претензий и без какой-либо тяги к традиционным женским занятиям — прядению, вязанию, вышиванию, разрисовыванию тарелок, чаш и ваз. И сплетен, в отличие от прочих женщин, они собирать не любили. И обе еще не изведали ни тягот, ни радостей материнства.
Началось все с визитов вежливости. Сначала — по смерти Юлии, потом — по смерти Аврелии. Вот, думала Марция, такое же одинокое существо, кто-то, кто не будет ее жалеть, кто не осудит ее за покорное принятие действий ее мужа. Далеко не все римлянки таковы, невзирая на статус. Хотя статус все же имел значение. Обе однажды признались друг другу, что втайне завидуют женщинам низших слоев. Те при желании имели возможность развивать свои природные склонности. Врачевание, прием родов, аптекарское искусство, резьба по дереву, ваяние, живопись — все это было доступно для них. Но не для аристократок, ограниченных кольцом запретов. Их удел — сидеть дома и делать лишь то, что приличествует госпожам.
Не великая любительница всяческой живности, Марция поначалу посчитала главное пристрастие Кальпурнии невыносимым, но спустя какое-то время нашла, что эти кошки — весьма занятные существа. Однако не в такой степени, чтобы принять от подруги котенка. Со свойственной ей проницательностью она заключила, что, если бы Цезарь удосужился подарить жене комнатную собачонку, та была бы теперь вся в щенках.