Это суждение подтвердилось, когда, приближаясь к городу с севера, Цезарь увидел вдали семь римских холмов с каскадами крыш, покрытых оранжевой черепицей, с бликами солнца на позолоченных фронтонах храмов, с высокими кипарисами и зонтичными соснами, с четкими дугами арочных акведуков, сильным течением синих вод Тибра и буйной зеленью Марсова и Ватиканского полей по обоим его берегам. Прежнее, апрельское, посещение было сущим кошмаром. Тогда он ничего этого не замечал.
Тысячи римлян высыпали ему навстречу, сияя от радости, бросая цветы под копыта коня. Двупалого, конечно! Разве мог он въехать в этот город на каком-то другом скакуне? Все приветствовали его, посылали воздушные поцелуи, протягивали детей, чтобы он им улыбнулся на счастье. А он, в своих лучших доспехах, с corona civica на голове, медленно ехал позади двадцати четырех ликторов, одетых в малиновые туники. Топорики в их фасциях ярко сверкали. Цезарь улыбался, махал горожанам рукой, наконец-то признанный Римом. «Плачь, Помпей, плачь! Плачь, Катон! Плачь, Бибул! И все остальные недруги, тоже плачьте! Никому из вас за всю вашу жизнь никогда так не рукоплескали! В сравнении с этим что значит Сенат? Что значат восемнадцать старших центурий? Рим — это люди, а люди любят меня. Их больше, чем вас, вы в сравнении с ними, как редкие фонари на фоне звездного неба».
Цезарь въехал в город через Фонтинальские ворота, обогнул Капитолийский холм и спустился по кливусу Банкиров к почерневшим руинам Порциевой базилики, курии Гостилия и контор Сената. Он с удовлетворением отметил, что Павел использовал огромную взятку гораздо правильнее, чем провел свое консульство. Строительство базилики Эмилия было закончено. А на другой стороне Нижнего Форума, где прежде стояли базилики Опимия и Семпрония, строилась его собственная базилика. Базилика Юлия. Она затмит базилику Эмилия, как затмит курия Юлия прежнее здание для заседаний Сената. Во всяком случае, судя по проектам, предъявленным ему архитекторами, и по началу работ. Да, он поставит фронтон этого храма на Domus Publica, сделает его видимым со стороны Священной дороги и оденет его фасад в мрамор.
Прежде всего он отправился в Регию, небольшое святилище великих понтификов. Вошел один и с удовлетворением отметил, что там царит чистота. Нет паразитов, алтарь с тщанием вымыт, два лавровых деревца процветают. Прочитав краткую молитву, он вышел и направился в свою резиденцию — в Domus Publica. Прошел туда через собственный вход и закрыл дверь перед вздыхающей, что зрелище кончилось, но удовлетворенной толпой.
Как диктатор он имел право носить доспехи в пределах Рима, а его ликторы — топорики в фасциях. Когда их патрон исчез за дверью, эти парни добродушно кивнули толпе и побрели в свою коллегию на углу кливуса Орбия, чтобы там отдохнуть и, если выйдет, повеселиться.
Но для Цезаря формальности еще не кончились. В свой апрельский приезд он так и не удосужился побывать в Domus Publica. Как великому понтифику ему в этот раз было необходимо поприветствовать своих подопечных весталок, которые ждали его в большом храме, общем для обеих половин здания. О, куда ушло время? Встретившая его старшая весталка была почти ребенком, когда он отбывал в Галлию. Его мать, Аврелия, частенько поругивала ее за обжорство. А теперь Квинктилии двадцать два, и она — старшая весталка. Не похудела, все та же пышка, чье круглое простое лицо дышит добродушием и практичностью. Рядом — Юния, немного моложе и очень привлекательная. А вот и его черный дрозд, Корнелия Мерула… Как она выросла! Впрочем, чему тут дивиться, ведь ей восемнадцать. Позади всех — три малышки. Естественно, незнакомые. На взрослых весталках парадное облачение. Белые платья и белые вуали поверх семи обязательных скатанных из шерсти валиков, на груди — медальон. Булла. На девочках тоже белые платья, но вместо вуалей — венки из цветов.
— Добро пожаловать, Цезарь, — улыбаясь, приветствовала его Квинктилия.
— Как хорошо дома! — сказал он, ощутив желание крепко обнять ее, но понимая, что этого делать нельзя. — Юния и Корнелия, вы тоже выросли!
Они улыбнулись, кивнули.
— А кто же эти малышки?
— Лициния Теренция, дочь Марка Варрона Лукулла.
Да, вся в отца. Длинное лицо, серые глаза, каштановый цвет волос.
— Клавдия, дочь старшего сына Цензора.
Смуглая, симпатичная, сразу видно — из Клавдиев.
— Цецилия Метелла, из Капрариев.
Вспыльчивая, горячая и, конечно, гордячка.
— Фабия, Аррунция и Попиллия, их уже нет здесь! — поразился он. — Слишком долго я был в отлучке.
— Но мы поддерживали огонь в очаге Весты, — сказала Квинктилия.
— И поэтому Рим в безопасности. Благодарю.
Улыбаясь, он отпустил их и направился на свою половину тяжелого и большого строения. Без Аврелии будет трудненько, но придется перетерпеть.