— Давай пройдемся, — сказал Кратипп, беря гостя под руку. — Этот сад очень красив. У него римский стиль. Мы, греки, не умеем сажать сады. Я всегда думал, что уважение к природе — врожденное достоинство римлян. Мы, греки, выражаем нашу любовь к красоте через вещи, и только, а вы, римляне, имеете талант вставлять свои вещи в природу, причем так, словно они всегда там и были. Мосты, акведуки… Такие воздушные! Мы никогда не понимали красоты арки. Но природа нелинейна, Гней Помпей, — продолжал Кратипп. — Природа кругла, как земля, на которой мы живем.
— Я никогда не мог себе это представить.
— Разве Эратосфен не доказал своими промерами тени, что земля — это шар? Плоскость имеет края. А если есть края, почему тогда воды океана давным-давно не стекли с них? Нет, Гней Помпей, мир — это шар, замкнутый на себя, как кулак. И в этом, знаешь ли, есть своя бесконечность.
— Интересно, — сказал Помпей, подбирая слова, — мог бы ты рассказать мне что-нибудь о богах?
— Я многое могу рассказать тебе, но что именно ты хочешь знать?
— Ну, что-нибудь об их обличье, а также о сути. Что такое божественность, например.
— Я думаю, вы, римляне, ближе к ответу, чем греки. Мы воспринимаем наших богов как своего рода людей, со всеми их ошибками, страстями, амбициями и пороками. А римские боги — настоящие римские боги — не имеют лица, тела, формы. Вы говорите — numina. Воздух, часть воздуха. Бесконечность.
— Но как они существуют, Кратипп?
Водянистые глаза, очень темные, но с особым кольцом вокруг радужной оболочки. Arcus senilis. Знак близкой смерти. Скоро он уйдет из этого мира. Соскользнет со своего шара.
— Они существуют сами в себе.
— Нет, на кого они похожи?
— На самих себя. Нам невозможно понять, как это выглядит, зрение тут бессильно. Мы, греки, придаем им человеческий облик, потому что ничего больше не можем придумать. И наделяем их сверхсилами, чтобы они отличались от нас. Но я считаю, — понизил голос Кратипп, — что все боги фактически являются частью одного великого Бога. И тут опять вы, римляне, подходите ближе всех к этой истине. Вы знаете, что все ваши боги — часть одного великого бога, Юпитера Наилучшего Величайшего.
— И этот великий Бог живет в воздухе?
— Он, я думаю, живет везде. Вверху, внизу, внутри, снаружи, вокруг, около. Я думаю, что и мы — его часть.
Помпей облизнул пересохшие губы и задал главный вопрос.
— Мы будем жить после смерти?
— А-а! Извечный вопрос. Попытка соотнесения с бесконечностью.
— По определению, боги бессмертны. А мы умираем. Но продолжаем ли потом жить?
— Бессмертие — это не бесконечность. У него много видов. Боги живут дольше нас, но бесконечны ли их жизни? Я думаю — нет. Я думаю, бог рождается, а потом возрождается несчетное число раз. А в бесконечности нет изменений. Она не имеет ни начала, ни конца. Что будет за смертной чертой, я не знаю. Но ты, Гней Помпей, без сомнения, продлишься на этой земле. Твое имя и твоя слава будут жить тысячелетия после того, как ты исчезнешь. Разве это не утешительно? Разве в этом нет приближения к божественной сути?
Помпей ушел раздосадованный. Вот так всегда! Прижми грека, и ничего не получишь. Своего рода шар. Бесконечность.
Он отплыл из Митилен с Корнелией Метеллой, Секстом и двумя Лентулами, по пути изредка причаливая к островам восточной части Эгейского моря, но нигде не останавливаясь дольше чем на ночь. Никто из знакомых ему не встречался, пока корабль не обогнул Ликию и не причалил к Атталии. Там толклись около шестидесяти почтенных отцов из его бывшего окружения. Они ужасно смутились. Но Атталия не подкачала. Она уверила Помпея в вечной преданности и выделила ему двенадцать прочных трирем. Вместе с ними Помпей получил и письмо от Гнея Помпея-младшего, все еще находящегося на Коркире. Как, однако, быстро разносятся вести!