Ни один губернатор не назвал его имени, что очень не понравилось ему, когда он наконец удосужился подумать об этом. Цезарь и тот не назвал, несмотря на родство. Мог бы, кажется, порадеть родичу, но затребовал сыновей Марка Красса, хотя кто ему Красс? Только друг. А потом решил взять к себе сына Сервилии, Брута! Но тот отшил его, вот был скандал! Дядюшка Брута, Катон, скакал от радости и поносил Цезаря на весь Рим. А мать Брута, эта мегера и любовница Цезаря, наоборот, поносила своего сводного братца, всюду сплетничая, что тот продал свою супругу старому глупому Гортензию!
Даже Луций Цезарь, приглашенный в Галлию старшим легатом, отказался похлопотать за племянника, поэтому матушке самой пришлось написать именитому родственнику. Ответ Цезаря был холодным и кратким: «Марку Антонию будет полезней попытать счастья по жребию. Нет, Юлия Антония, я не дам запрос на него».
— В конце концов, — с досадой сказал Антоний Клодию, — в Сирии я был хорош! И так классно командовал кавалерией, что Габиний брал меня всюду с собой.
— Лабиен, да и только, — усмехнулся Клодий.
«Клуб» его все еще процветал, несмотря на уход Марка Целия Руфа и двух знаменитых fellatrices — Семпронии Тудитани и Паллы. Суд и оправдание Целия, обвиненного в попытке отравить Клодию, любимую сестру Клодия, состарили эту парочку отвратительных сексуальных акробаток до такой степени, что они предпочитали сидеть дома и не смотреться в зеркало.
А «Клубу Клодия» хоть бы что! Члены его встречались, как и всегда, в новом доме на Палатине, купленном Клодием у обедневшего Скавра за четырнадцать с половиной миллионов сестерциев. Прелестный дом, просторный, изысканно и уютно обставленный. Стены столовой, где сейчас все возлежали на покрытых тирским пурпуром ложах, были отделаны поразительными трехмерными панелями из черно-белых кубов, вставленными между нежными, подернутыми дымкой ландшафтами Аркадии. Ранняя осень позволяла держать большие двери на колоннаду перистиля распахнутыми, благодаря чему открывался вид на роскошный бассейн — с мраморными тритонами и дельфинами и с фонтаном в центре, увенчанным потрясающей скульптурой Амфитриона, стоящего в раковине и управляющего лошадьми с рыбьими хвостами.
Тут были: Курион-младший, Помпей Руф — родной брат безмерно глупой прежней жены Цезаря Помпеи Суллы, Децим Брут — сын Семпронии Тудитани, а также новый член клуба Планк Бурса. И разумеется, еще три женщины, все из семейства Публия Клодия: его сестры Клодия и Клодилла и его жена Фульвия, без которой он не делал ни шагу.
— Цезарь просил меня вернуться в Галлию, и я думаю ехать, — обронил Децим Брут, ничего, собственно, не имея в виду, но невольно посыпав раны Марка Антония солью.
Тот презрительно посмотрел на счастливчика. Хотя на что там смотреть? Тощий, ростом не вышел, волосы блеклые, почти белые, за что его и прозвали Альбином. И все же Цезарь любит его, очень ценит и дает поручения столь же ответственные, что и старшим легатам. Почему же он так не любит своего родича, Марка Антония? Почему?
Ключевая фигура, вокруг которой вращались все эти люди, Публий Клодий тоже был худощавым и невысоким, но очень смуглым в отличие от светлокожего Децима Брута. Хищность натуры этого незаурядного представителя знатного клана Клавдиев Пульхров проступала даже в улыбке, а без улыбки лицо его и вовсе делалось злым. Он, как никто, умел насолить тем, кто с ним в чем-либо расходился, за что, собственно, непрерывно страдал. Сирийские арабы, например, разозленные его выходками, сделали ему обрезание, Цицерон предал его публичному осмеянию, а Цезарь устроил так, что патриция Публия Клодия усыновил плебей. Были еще и Помпей, заплативший Милону, чтобы тот вывел на улицы шайки бандитов, и весь аристократический Рим, с большим удовольствием поверивший в то, что он предается запретным усладам со своими сестрами Клодией и Клодиллой.
Его самым большим недостатком была ненасытная жажда мести. Стоило человеку оскорбить или уязвить его dignitas, и он вносил этого человека в список для отмщения и ждал удобного случая сравнять счеты. Цицерона, например, ему удалось на какое-то время отстранить от юридической практики, а кипрский Птолемей после аннексии Кипра вообще покончил с собой. Ушел в иной мир и Лукулл, его зять, чья блестящая воинская карьера в одночасье вдруг рухнула. Мать Цезаря, Аврелия, также получила свое. Она воздавала зимние почести Bona Dea, Благой богине, а Клодий, переодевшись в женское платье, пробрался на празднество и осквернил торжество. Хотя эта проделка с той поры не давала ему покоя. Святотатство есть святотатство. Его, правда, судили за него, но потом оправдали. Жена и другие женщины Клодия подкупили присяжных. Фульвия — из любви, другие — в уверенности, что Bona Dea накажет негодяя сама. А наказание могло оказаться нешуточным, и это соображение постоянно точило его.