На продолжении недели после приема графиня отдавала визиты. Ее автомобиль постоянно мелькал на улицах Тифлиса. Но город все же был порядочной провинцией, и за каждым шагом высокопоставленных лиц следило много глаз. Было общеизвестно, что графиня делает свои визиты главным образом армянкам, невзирая иногда на очень скромное служебное положение их мужей, и еще грузинкам. К русским дамам она ездила только очень редко.
Это задевало русских.
На этой почве вышла коллизия у графини с женой генерала Юденича. Последняя говорила нам:
— Муж ездит во дворец по служебным обязанностям. А мне незачем туда ездить.
Эта коллизия позже отозвалась во время Великой войны, когда Юденич командовал Кавказской армией, а главнокомандующим считался столь сильно зависевший от жены старый граф.
Время от времени у Воронцовых-Дашковых устраивались балы, не очень, впрочем, многолюдные. На них гости чувствовали себя непринужденнее. Хозяева сидели изолированно со своим окружением. Можно было ограничиться официальным приветствием, а затем каждому делать, что он хочет.
Ужин на балах бывал тонкий и обильный. Но надо было торопиться. Лакеи равнялись на стариков Воронцовых-Дашковых, которым первым подносили блюда; как только они кончали, у всех начинали тоже отбирать тарелки. Те, кто сидел подальше, иногда едва успевал ткнуть вилкой в тарелку, как ее у него уже выхватывали.
Ограниченный круг приглашался еще и на пасхальную заутреню.
Оба старика Воронцовы-Дашковы были богомольны и простаивали терпеливо всю службу. Но приглашенных маленькая домовая церковка вместить не могла. Они ждали в соседних залах долго, часа два, и томились. Разговаривали вполголоса, рассматривали в «портретной» зале давно известные портреты…
Но — отпели! Воронцовы-Дашковы перехристосовались с бывшими в церкви, и теперь начинается массовое прикладывание к графу и к ручке графини.
Граф ко всем обращается со своей чарующей улыбкой. У графини чарующего выражения на лице никак быть не может, но и она старается улыбаться.
Когда она христосуется с излюбленными ею дамами, запускает куда-то в своем туалете руку и извлекает подарки: пасхальные яички или какие-нибудь ценные безделушки. Но напряженно следит, как бы не ошибиться в даме.
Затем — пасхальные розговины.
Графиня Е. А. каждое лето ездила поправлять свое здоровье в Мариенбад и охотно о своих поездках рассказывала.
Как-то в 1930 году мы побывали в Мариенбаде в русской церкви, где замечателен алтарь — майоликовый, голубого и белого цветов, в форме разреза как будто самостоятельной церкви.
Русского духа в церкви в эту пору вовсе не было, а самую церковь нам показывала сторожиха немка:
— Этот алтарь был на Парижской всемирной выставке. Он куплен для Мариенбада благодаря графине Воронцовской, выпросившей на это деньги у русского царя. Графиня Воронцовская постоянно жила в Мариенбаде. Слышали ли вы это имя? Ее муж был наместником царя.
— Слышали, gnädige Frau[507], и даже лично знали. Только надо говорить «Воронцова», а не «Воронцовская»!
Немка осталась довольна тем, что нашлись знающие Воронцовых, и повела нас в сутерен[508], где, в одной из отсыревших комнат, висят в больших рамах портреты И. И. и Е. А. Воронцовых-Дашковых.
— О, это были такие важные люди!
Об обстоятельствах, при которых Николай Александрович Султан-Крым-Гирей стал помощником наместника, уже было рассказано ранее.
Н. А. стал вкладывать в дело всю свою идеалистическую душу. Но выходило у него как-то не совсем ладно. Он хотел удовлетворить всех, обнять все нужды, — а у него из‐за этого времени, в сущности, ни на что не хватало.
Просители к Н. А. повалили валом; они теперь избегали низшие инстанции, а Султан никому не отказывал в приеме. В дневные часы в приемной канцелярии теснились десятки просителей. Лезли к нему со всякими пустяками. Не помещаясь в приемной, теснились в коридоре, на лестнице. Приходили женщины, дети. Остряки говорили, что к Султану приходят за помощью даже роженицы…
Н. А. добросовестно старался всем помочь, разрывался на части… Но он тонул в массе скоплявшегося у него дела. И это тем более, что такая же картина повторялась у него и на дому, куда также шел, кто хотел, и никому не было отказа в приеме.
Все это было глубоко ненормально, и Н. А. явно изнемогал. Приходилось иногда видеть поздним вечером, когда движение замирало и Тифлис засыпал, в опустевшем вагоне трамвая фигуру Султана, с его белой развевающейся бородой. Он пытался в вечерней прохладе почерпнуть силы.
При такой массе просителей очень бывало трудно добиться разговора с ним по служебным делам.
