Теперь задачей Стрельбицкого было обходить Петерсона, и ему это удалось.
Когда же старого графа на посту наместника заменил великий князь Николай Николаевич, Стрельбицкий так сумел ему понравиться, что очень быстро получил назначение эриванским губернатором.
Мечты «Аркаши» и его родных сбылись. Карьера вышла блестящей: совсем молодой человек — и уже губернатор!
Но карьера эта сорвалась на революции. Стрельбицкий плохо рассчитал и не перекинулся вовремя в другой лагерь. Более того, во время переворота он, растерявшись, уничтожил секретные губернаторские документы. За это революционная власть посадила молодого губернатора в тюрьму — в знаменитый Метехский замок в Тифлисе.
Дальнейшие сведения о Стрельбицком только отрывочны. Говорили, что он играл видную роль в армии Деникина, но, пользуясь репутацией способного человека, симпатий не завоевал.
Будучи в эмиграции, он устроился в Софии, работая на обеспечивавшем его месте в какой-то конторе. Но в 1926 году он застрелился.
Кто-то из его друзей напечатал некролог Стрельбицкого, в котором, между прочим, пояснил, что это именно покойный был автором многих из статей в московской правой печати с нападками на кавказскую власть[534]. Самый же выстрел этот друг объяснял малодушием Стрельбицкого и его разочарованностью в личных перспективах.
Вице-директор Н. Н. Максимов был человеком совершенно исключительной развязности. Он любил сам о себе рассказывать анекдот:
Незадолго до ухода со своего поста бывший главноначальствующий князь Голицын поручил Максимову, исполнявшему обязанности директора канцелярии, составить какой-то рискованный доклад.
— Главное, вы должны все это хорошенько обосновать и мотивировать.
— Помилуйте, ваше сиятельство, ведь это не поддается мотивировке!
— На то вы и юрист, чтобы суметь мотивировать все, что понадобится!
— Слушаю!
Доклад составлен. Голицын его одобрил; но как раз в это время он был смещен, и наместником назначили Воронцова-Дашкова. Голицын стеснился проводить этот доклад в жизнь и отложил его до приезда графа.
Воронцову-Дашкову докладывает этот же доклад сам Максимов. Граф возмутился:
— Что за нелепость! Это совершенно невозможно! Разбейте все эти доводы и напишите доклад в противоположном направлении.
— И мне, — говорил Максимов, — пришлось разбивать себя на все корки!
Он часто рассказывал еще другой анекдот о Голицыне, которого, за его вспыльчивость, прозвали на Кавказе «самовар-пашой»:
— Обыкновенно князю для подписи посылались бумаги во дворец. Но как-то я окончил доклады раньше времени. Голицын посмотрел на часы: «Уже все? Нет ли у вас бумаг к подписи. Есть — ну, так дайте!» Даю. Сначала все идет благополучно. Но вот что-то ему не понравилось. Он вспылил и начинает меня пушить, да как! Прямо не знаю, куда деваться. Разносит так меня в течение десяти минут. В это время часы бьют двенадцать. Князь встает, мило улыбается: «Ну, вот мы и убили с вами время до завтрака! Теперь милости прошу закусить». Берет под руку, уводит. За завтраком — благодушнейший, хлебосольный хозяин. С тех пор я уж лично ему к подписи бумаг не давал. Это он называл — «убить время»…
Петерсон со смехом рассказывал о такой сцене:
В кабинет директора, где был случайно и Максимов, явился по служебным делам один из генерал-губернаторов. По генеральской пренебрежительности к «штатской» власти генерал не счел нужным всунуть в сертук, как полагалось, шпагу.
Он просит исхлопотать для него пулеметы, которые ему понадобились для усмирения.
Вдруг Максимов его прерывает:
— Ваше превосходительство, да ведь вам полагается иметь при себе не пулемет, а совсем другое оружие!
Генерал покраснел, как рак, и рассыпался в извинениях.
Нельзя было ожидать, чтобы люди с таким ярко выраженным индивидуализмом, как Петерсон и Максимов, могли бы ужиться. И действительно между директором и вице-директором все время шла глухая борьба.
Максимов в предыдущие годы, когда он был правой рукой директора канцелярии генерала Трофимова, привык самовластно распоряжаться в канцелярии. Петерсон же был и сам весьма автократичен. Но от резких форм в их борьбе удерживало и покровительство Максимову со стороны помощника наместника Мицкевича и мнимая уступчивость Максимова.
Максимов повел тонкую интригу против Петерсона, явно желая сесть на его место. Он рассчитывал на скрытую поддержку и Мицкевича, который холодно относился к Петерсону. Каждый раз, когда Петерсон уезжал или заболевал, Максимов плел перед Воронцовым-Дашковым свою паутину.
Петерсон это понимал. Под конец ему удалось съесть Максимова. Впрочем, удаление Максимова было для него обставлено неплохо — он получил должность астраханского вице-губернатора.
Но и в Астрахани ему не удалось завоевать симпатий, и года через два-три он должен был уйти. В своем прощальном письме к астраханскому обществу, напечатанном в местной газете, Максимов признавал, что многие в городе вооружены против него. Популярнейшая в России газета «Новое время» это подхватила и перепечатала, сделав инцидент достоянием всей общественности под титулом «последнее прости».
