По волнам жизни. Том 1 полностью

Подходит паром. Наш тарантас, как почтовый, пропускается с почтением в первую очередь. Затем свободные места на помосте, настланном на двух больших барках, заполняются арбами, лошадьми и людьми.

Паром прикреплен длинным канатом на якоре, и он движется, взад и вперед, силой течения воды. Позже я читал в «La Nature»[266], как этот способ паромного сообщения поразил воображение какого-то путешественника по Африке, встретившего здесь у туземцев такое же паромное сообщение. В Средней Азии эта задача механики давно уже была интуитивно разрешена.

Минуем Чиназ, маленький городишко, потонувший, благодаря близости влаги, в богатой растительности. До Ташкента остается три почтовых перегона. Они очень мучительны, благодаря тряской дороге.

К вечеру подъезжаем к морю садов, окружающих Ташкент.

Еще в поезде нам рекомендовали остановиться в лучшей ташкентской гостинице — «номерах Александрова», на Романовской улице. В вагоне-ресторане висела о них и реклама, где указывалось на европейский комфорт, наличие купальни и прочие блага.

С грохотом колес по мостовой, промчались мы по пригородным улицам и остановились около низенького одноэтажного дома. После Самарканда такой вид «лучшей» гостиницы уже не удивляет. Где там говорить об европейском комфорте! Однако соблазняет рекламированная купальня. Хочется смыть налет пыли и грязи после двухдневной езды на лошадях.

— Отведите в купальню!

Малай-сартенок ведет меня в маленький двор, на который выходят двери и окна двух десятков номеров. Посреди дворика — глубокая яма, аршина два в диаметре, заполненная грязной водой. Вокруг «купальни» — редкая и насквозь прозрачная камышовая «чия» — плетенка. Купающегося можно наблюдать изо всех номеров.

Вероятно, сарт счел меня капризным, когда я молча возвратился в номер.

Ташкент конца века… Он тогда в административном отношении, да и фактически, состоял из двух хотя и смежных, но сильно между собою отличающихся русского, или европейского, и затем туземного, или сартовского, городов. Слово «сарт», однако, некоторыми считалось унизительным. После революции его заменили словом «узбек».

Очень хороша была европейская часть Ташкента. Широкие улицы обсажены высочайшими тополями, а кое-где — местными шаровидными карагачами. По обеим сторонам улиц — иногда даже по обеим сторонам тротуара — протекают арыки, а вдоль них тянутся к облакам эти стройные тополя. Не обсажены деревьями только самые узкие улицы, в торговой части города.

Земельные участки при домах — очень велики. Иные достигали десятины[269] и даже нескольких. Они почти сплошь в садах, и среди моря зелени — небольшие дома-особняки.

Зелень, зелень — повсюду!

Поддерживался этот райский вид, однако, не без труда. Летнее солнце основательно высушивает почву, и насаждения надо постоянно поливать. Без поливки — почва каменеет. Поливка — творит чудеса. Шутники говорили:

— Воткните близ арыка поломанную оглоблю; через полгода вырастет из нее экипаж с лошадьми и кучером!

Поливка осуществлялась сложнейшей системой оросительных арыков; в них вода проникает из более крупных арыков, а последние питаются из магистралей, выходящих от рек. Справедливым распределением воды в порядке очереди в разные стороны, на несколько часов в день каждую, ведают в Туркестане особые должностные лица: мирабы и арык-аксакалы. В переводе «аксакал» — «белая борода». Прежде это была почетная функция, доверявшаяся старикам; ведь вода здесь — все!

Лессовая почва дает массу пыли. И в теплые месяцы, от апреля до конца сентября, когда дождей почти вовсе не бывает, образуется толстый ее слой. При уличном движении воздух заполняется облаками пыли. Она оседает и на деревьях, которые становятся серыми, а не зелеными.