Вспоминаю немало случаев, когда П. П. Лазарев проявлял полное старание в интересах власти. Но, если его личные интересы не могли от этого пострадать, он не отказывал в помощи и другим. Например, когда М. Н. Покровский надумал оставить в штате Главной астрофизической обсерватории и ее отделения — Ташкентской обсерватории — всего только три человека, то именно П. П., по моей просьбе, использовал свое влияние для того, чтобы этот штат был доведен до двадцати человек. Он помог также, когда, в связи с моей высылкой за границу, хотели вовсе закрыть нашу обсерваторию как возникшую по моей инициативе.
Казалось, его положение в советской России прочно обеспечено. Но что-то произошло, о чем сведения пришли только из газет. Именно, несколько лет назад П. П. Лазарев, по этим сведениям, уже в возрасте 54 лет, находился во внутренней тюрьме ГПУ, а осенью 1931 года был приговорен к 10 годам каторжных работ[240]. Жена же его, получив известие об этом приговоре, повесилась…
После самоубийства жены и благодаря наличию общих знакомых со Сталиным П. П. Лазареву каторжные работы были заменены ссылкой.
Таковы были данные, исходившие от бежавшего с Соловков проф. В. Чернавина. А в последние два года опять выплыло имя П. П. как получившего, по-видимому, амнистию: его работы стали печататься в видных советских журналах.
Клементий Аркадьевич Тимирязев был, без сомнения, весьма известным ботаником, хотя журнал «Нэчьюр»[241] и писал по поводу его смерти: «В молодости он сделал хорошую работу, а всю остальную жизнь посвятил разговорам о том, что он сделал…»
К. А. еще от самого большевицкого переворота порадовал захватчиков власти открытым переходом в их стан.
К Тимирязеву, за его работы, русский ученый мир относился с достаточным уважением, и этот его переход был не вполне понятен. Хотя, как говорили, в последнее время К. А. и любил щеголять своей левизной, но прежде было иначе, он проявлял достаточные правые тенденции. Рассказывали, например, что, читая научную речь на одном из актов Московского университета, Тимирязев вышел на кафедру, вразрез с традицией, не во фраке, а в шитом золотом мундире, и вообще очень выставлял свое генеральство. Да генералом он остался до конца, даже несмотря на то, что числился большевиком.
Коммунисты были необыкновенно рады переходу в их стан К. А. Тимирязева, — первая ласточка из ученого лагеря, да притом еще с очень крупным именем. Их печать при всяком случае без конца курила ему фимиам. Его осыпали всякого рода материальными благами. Например, он и его семья пользовались бесплатным содержанием и лечением в Архангельском, где санаторий был предназначен только для самых верхов из среды большевицких сановников.
На нашем физико-математическом факультете, членом которого состоял К. А., к нему относились, прежде всего, как к крупному ученому; на политику в данном случае глаза закрывались. Например, в 1919 году, при общей закрытой перебаллотировке всех старых профессоров, с ним не свели политических счетов: он был переизбран.
В следующем году К. А. умер. Профессура физико-математического факультета отнеслась к его смерти очень сочувственно, посвятила его памяти заседание, на котором отмечались все его научные заслуги.
Чествовала память Тимирязева и советская власть. Наркомпрос устроил в театре торжественное заседание, под флагом союза коммунистической молодежи, на котором председательствовал М. Н. Покровский. Нашему факультету было послано приглашение делегировать своего представителя. Бывший тогда деканом А. Н. Реформатский под каким-то предлогом увильнул от участия в этом заседании. Тогда факультет делегировал меня как товарища декана.
Большой театральный зал переполнен молодежью. Оратор за оратором восхваляют заслуги умершего. Но вот выступает сам Покровский. Своим тонким, становящимся часто визгливым голосом произносит речь митингового характера. Она рассчитана на аплодисменты еще зеленых слушателей и наполнена выпадами против русской профессуры. Издевательство над профессурой вызывает восторг и хохот молодежи, поощряющие оратора:
— Вот, например, ректор Казанского университета… Позволил себе протестовать против требований рабочего факультета… Конечно, ректор молниеносно вылетел вон!!
Он показывает жестом, как вылетал ректор.
— Ги, ги, ги-гии!
Перейдя к Тимирязеву, Покровский стал издеваться над профессурой нашего факультета. Они и со своей стороны чествуют память Тимирязева…
— Да как им и не чествовать? Они должны держаться за него. Что останется, товарищи, от профессоров — всех вместе, — если отнять от них Тимирязева?!
— Ги-ги-ги-ги!!
Я не счел возможным более оставаться; вышел из зала под ироническими взглядами.
После смерти старика Тимирязева в большевицкой газете было напечатано письмо какого-то врача-коммуниста, по-видимому, друга умершего. При описании последних минут умиравшего автор вложил в его уста разные комплименты по адресу коммунистической партии, в том числе заявление:
— Я надеюсь, что сын мой Аркадий будет всегда с вами![242]
