Говорливость его особенно проявлялась на факультетских собраниях, где он любил выступать по каждому поводу, но далеко не всегда удачно. Именно благодаря его говорливости не в пору, как я об этом рассказывал в истории Главной астрофизической обсерватории (стр. 242), осуществления этого начинания должно было ждать лишних полтора года.
Любовь к власти не могла все-таки перебороть у Блажко его лени. Этим хорошо воспользовался его младший коллега, также ставший по большевицкому декрету профессором, Сергей Алексеевич Казаков. Связанный долголетним товариществом, он всецело держал Блажко в своих руках и, пользуясь им, как ширмой, фактически заправлял всеми делами обсерватории, а позже и в предметной комиссии, где по должности Блажко был председателем. Для Блажко это было удобно, и он ничего не предпринимал сколько-нибудь ответственного без одобрения Казакова.
Для сослуживцев, по роли начальства, Блажко был удобен. Ленивый сам, он был весьма снисходителен к подчиненным, предоставляя каждому делать, что он хочет. Естественно, что при таких условиях обсерватория процветать не могла.
Примерно весной 1921 года в Москве должен был состояться очередной всероссийский астрономический съезд. Начались совещания организационной комиссии, председательствование в которой принадлежало Блажко. Но это требовало работы, и С. Н. потихоньку все дело похоронил.
Казаков — мужчина небольшого роста, с удлиненной головой и длинными волосами, — все это придавало ему несколько комичную внешность, точно он подросток, тянущийся вверх, чтобы казаться взрослым.
Как научная величина С. А. Казаков кое-что все же представлял. Будучи недурным знатоком теоретической астрономии, он был хорошим вычислителем. Но ему всего было мало, и его одолевала жажда власти и роли.
Быть может, именно это толкало его на сильное подлипальничество перед советской властью. Еще в самом начале большевизма он стал — единственный из астрономов, не считая Штернберга — советским чиновником, хотя нужду в этом, как имевший недурную должность, он не испытывал. Он мне рассказывал, что позже от этих обязанностей отказался, так как они мешали его прямой работе.
В дальнейшем орудием, через чье посредство Казаков хотел сделать карьеру, стал тот самый Тер-Оганезов, о котором уже упоминалось не раз. Впрочем, Тер-Оганезов высказывал мне свое скептическое отношение к Казакову. Помню какое-то из заседаний в Москве астрономической коллегии, на котором председательствовал Тер-Оганезов, внесший какой-то неудачный проект, для обсуждения коего эта коллегия и была созвана. Вследствие слабости проекта я решительно возражал, и другие все поддерживали меня — более или менее осторожно. Неожиданно просит слова Казаков:
— Я вполне с вами согласен, Вартан Тигранович!
Общее недоумение…
Тер-Оганезов в ту пору имел единственную небольшую, еще студенческую, научную статью в полторы страницы по поводу вычислений орбит двойных звезд. В. А. Костицын мне рассказывал, что как-то при нем Казаков уверял Тер-Оганезова:
— Наши вычисления на обсерватории стали теперь легкими благодаря тем изящным формулам, которые вы, Вартан Тигранович, вывели!
Я уже говорил (стр. 449), что, когда вновь назначенное большевизированное правление университета разослало анкету с вопросом об отношении профессуры к советской власти, Казаков выделился среди всех остальных своими сильными выражениями сочувствия коммунистической власти.
Впоследствии, как я слышал уже за границей, Казаков действительно выдвинулся по своей университетской роли.
Но научно С. А. все же работал и в то время, когда остальные, в тяжелое время первых лет большевизма, на обсерватории опустили руки, именно — на меридианном круге. Пользовался он некоторым авторитетом среди немногочисленных учеников и слушателей.
Курьезно, что, когда Штернберг умер, и семья его выселилась из директорской квартиры, Казаков сумел использовать лень и слабоволие Блажко так, что директорскую квартиру занял он, Казаков, а Блажко остался на своей ассистентской.
Александр Александрович Михайлов был в ту пору еще совсем молодым, но он подавал надежды. Небольшого роста, с горбом, — он не производил неприятного впечатления горбуна. Наоборот, благодаря воспитанности, мягким манерам и желанию быть со всеми предупредительным, он пользовался симпатиями лиц, с ним соприкасавшихся.
Михайлов был работоспособен и трудолюбив. В ту пору он не создал еще ничего крупного, но постоянно работал и очень тщательно отделывал свои статьи и издания. Любил он выступать на публичных лекциях и, будучи хорошим оратором, пользовался в московской публике того времени успехом.
О нем говорили, что Михайлов — еврей, но что он тщательно это скрывает. Присмотревшись к нему и, в частности, к его лицу, я считал это предположение правдоподобным.
В отношении советской власти он не заискивал так грубо, как это делал Казаков, но все же умел быть приятным советским деятелям Наркомпроса, особенно в МОНО (Московский отдел народного образования), и на этой почве извлекал для себя немало выгод.
