– Вы не против, если я запишу наш разговор?
– А надо? – спросил Томкинс, поднимая взгляд от ее руки.
– Так я точней воспроизведу ваши слова.
– Ну да. Конечно. Патриция вставила в крошечный диктофон кассету, потом кивнула ему.
Томкинс поднял фонарь. Свет отразился в его темных глазах. Его рот чуть приоткрылся, совсем немного, и, когда он выдохнул, перед фонарем появилась тонкая струйка пара Сейчас он выглядел по-другому. Не печально – уже нет. Может быть, подумала Патриция, она видит в нем то же, что чувствует сама, – а именно предвкушение, как у подростка ночью, около костра, когда вот-вот расскажут страшную историю. Она напомнила себе, что здесь умерли реальные люди, что здесь уместна только глубокая скорбь, но все равно ничего не могла с собой поделать. Ее книги хорошо продавались, потому что она писала их хорошо, с пылом, а писала она так потому, что любила оказываться в запретных местах вроде этого; она любила раскрывать тайны, о которых никто не хотел говорить. В точности так, как шериф Томкинс, по ее подозрению, в глубине души хотел ей открыть их. Люди не могут не делиться тайнами, потому что они слишком велики для одного человека, – она уже не раз убеждалась в этом. У тайн свои законы.
Патриция взглянула на Томкинса, меняя улыбку на короткий кивок.
– Ладно, сказал шериф. – Значит, сюда.
Это кухня.
Сначала Уэйн выстрелил в Дженни – она была здесь. Но этим выстрелом он ее не убил. Сейчас окно заколочено, но вообще-то оно выходит на гараж и до-рожку перед ним. Пуля влетела в окно. Дженни смотрела туда, на Уэйна, – мы знаем это, потому что пуля попала ей в правое плечо и вышла через спину, и мы знаем, что он был снаружи, потому что стекло разбилось и потому что его следы еще были на снегу, когда мы сюда добрались: в ту ночь не было ветра. Машина Уэйна стояла у гаража. Он сделал вот что: вылез из-за руля, обошел машину и открыл багажник – скорее всего, там и лежало ружье, он купил его тем же вечером в магазине в Манси. Потом он подошел к передней дверце со стороны пассажирского сиденья и провел там некоторое время: снег был весь истоптан. Мы думаем, он заряжал ружье. А может быть, уговаривал себя начать. Не знаю.
По нашим прикидкам, он оперся на крышу машины и выстрелил в Дженни оттуда, где стоял. Лампочка над входом в гараж перегорела – это мы обнаружили, когда приехали, – так что изнутри, из освещенной кухни, Дженни не могла видеть, что он делает, – во всяком случае, если и видела, то совсем смутно. Я не знаю, зачем она повернулась к окну и смотрела на него. Может быть, он погудел в гудок Не знаю я и чего он хотел, убить ее или только ранить, но мне кажется, расчет был на второе. От того места, где стоял он, до того, где стояла она, примерно футов двадцать, так что как следует прицелиться несложно, да и все остальные его выстрелы в тот вечер достигли цели. Теперь здесь...
Простите?
А, ну хорошо.
Так вот, Дженни... когда пуля попала в нее, она упала и пыталась встать. Крови было много; мы думаем, что она истекала кровью минут семь-восемь, пока Уэйн... пока Уэйн убивал других. Она пыталась доползти до гостиной – на полу были... следы, по которым можно об этом судить.
После того как он выстрелил в Дженни, он обогнул дом с восточной стороны и подошел сюда, к двери. Мог бы сразу пройти в кухню через гараж, но не стал. Я не знаю, как в точности все происходило с этого момента, но моя версия такова.
Бабушка, миссис Марри, и Дэнни – это четырехлетний – были в гостиной. Вот здесь, рядом с елкой. Она ему читала: он любил, когда ему читали, и на диване лежала корешком вверх раскрытая книга детских стихов. Бабушка была нездорова: диабет, она ходила с большим трудом. Она так и сидела на диване, когда мы ее нашли. Он прострелил ей голову одним выстрелом, возможно, прямо с порога.
