«Яйца курицу не учат, щенок ты сиволапый! — говаривал Огнедар, когда ученик лез к нему с расспросами. — Вчера еще штаны сам не мог подвязать, а теперь, глядите-ка, батьку лечить удумал. А вот этого нюхнуть не желаешь, али забыл, как пахнет?» — рычал ведун, суя под нос ученика внушительных разеров кулак.
Рука решительно вернулась за пазуху, оставляя коготь кикиморы до лучших времен. Казимир попросту не мог позволить себе расстаться с такой драгоценностью. Он вообще не был похож на других, особливо на сверстников. Будучи сиротой, ему бы поскорее найти какую девку, такую же как он пропащую, вестимо, да детишек строгать. Понятное дело, что справную бабу при семье да хорошем приданом за него никто не отдаст. Но бывают же всякие… Криворукие, к примеру, али ещё какие убогие. Надо, надо было о семействе да дитятках думать! Так ведь глядишь, когда сынки да дочки народятся, ему подспорой и станут. Одному-то оно как жить? Вот заболел ты часом, иль того хуже, хватанул тебя в лесу волк за ногу, и что тогда? Кто тебе будет жратву варить, да воду носить? Кто избу натопит? Да что там натопит, кто дров-то свезёт, да наколет? Леший? Староста? То-то и оно, что никто. Даже ежели друзья там, соседи особливо душевные, может, и подкинут чего, да токмо никому не нужен такой бобыль безродный под боком.
Хотя, говоря по чести, друзей у Казимира, как и семьи не было. Сторонились его поначалу лишь взрослые, а потом и деток своих от якшанья с ним отучали. Детки взрослели, да и привыкали к тому, мол, Казимирка — изгой и странный. А коли кто странный да непонятный, самое лучшее — держаться подальше. Так уж сложилось, что доля ему выдалась чёрствая да худосочная. Когда еще мальчонкой его мамка нянчила, приключилась с их семейством беда. Батька с матушкой Казимира были лесорубами. Они вкалывали до седьмого пота, но свою долю уважали и, кажется, даже гордились ею. Поваленный лес на плоту сплавляли в Вантит, где местные его покупали, что называется, отрывая с руками. Казимиркин батька еще до ворот не успевал дойти, как того примечали тамошние купцы. Мужика знали, как доброго трудягу, а еще простачка, которому невдомёк, что на рыночной площади его дерево тотчас перепродадут вдвое дороже.
И вот, как-то раз по возвращению с очередного промысла, Казимиркин батька то и забух. То ли прочухал, что дурят его, то ли весёлость обуяла не к месту и не в меру. Наклюкался он хмельного мёду так, что едва стоять на ногах мог. А на плоту жена с сынишкой двухлетним дожидаются. Жинка, правда, по словам тех, кто семейку в последний раз видел, еще на пристани задала такого дрозда муженьку, говаривали едва ли не топорищем огуляла.
В общем поплыли бедолаги домой, разругавшись, да при одуревшем гребце. Только их и видели. К деревне вернулся пустой плот. Верней сказать, пустым его токмо поначалу приняли, а как на берег вытянули, глядь, мальчонок лежит, свернувшись калачиком и спит. Едва не задавили беднягу, между тюков прикорнувшего. Ох и странно то было, ежели не сказать больше. В том месте течение реки Вороной уходило на юг, так вот плот оттудова, стало быть, и причалил. А как такое возможно без гребцов-то чтобы супротив течения? А никак, вот что!
Когда первоначальная радость, что хоть дитятко от семейства целого не сгинуло, поулеглась, завязались чудные разговорчики. Одни говаривали, что плот за собой речной кнес налим тянул. Другие, мол, то дело рук русалок, кои пожалели дитятко малое. Ну, а кто-то, вестимо с перепугу, напридумывал, якобы то и не мальчик вовсе, а подкидыш нелюди. Особо ретивые тогда кумекали, не спалить ли горемычного отрока, покуда никто под собой не приютил. Тут-то Огнедар и решил козявочку себе в дом взять.
— Ишь, вы какие, — рявкнул он тогда на бубнящих, ни то с перепугу, ни то с дуру, селян. — Додумались, мальца чудом выжившего, обидеть? Я вам так обижу, холуи мордозадые! Еще раз кто при мне али без меня вякнет, что малец нечисть, я вам в раз калитки-то порасшатаю, пентюхи лободырные!
Ведун-то и нынче в почете ходил, а двадцать лет тому назад еще и в силе знался. Мог не только словом, но и крепким тумаком любого уму разуму обучить. Так и стал жить Казимир у Огнедара, а уж его тягу и талант к ремеслу названного отца опосля увидели.
Он так и простоял на стене, пока костры не стихли, отмирая, мигающими красными угольками глаз. Запах гари щекотал ноздри, а Казимир жадно вдыхал уходящий прочь дым, то и дело сдерживая кашель.
«Зачем ты здесь? — звучал в голове безвестный голос. — Отринь это, не лезь. На твой век чудес хватит».
А он знал, что все тщетно. Не отговорить его никому, пусть даже тот голос и был свой собственный внутренний. Непонятная и неизмеримая по силе власть манила, заставляя раз за разом пытаться понять, как устроены те, что приходят в потёмках, выискивать их сильные и слабые стороны, присматриваться, принюхиваться, щупать, трогать.
