— Поздравляю, Стоян, теперь ты свободен.
Чомор молчал, разглядывая ведуна.
— Не понимаю, — вдруг ответил тихий, едва различимый в шепоте ветра, голос. — Ты на себя не похож… И не понимаю, почему я не…
— Не умер? — закончил за него Казимир. — Твоя служба исполнена, Стоян. Кровь тех, кто некогда пленил лесного духа, больше не имеет над тобой власти.
— Но почему? Погоди-ка… Что они с тобой сделали?
— Не надо… — коротко ответил Казимир. — Не произноси этого, — он развернулся и полез дальше, но на миг задержавшись, обронил в пустоту: — Удачи тебе, Стоян!
Руки и ноги снова заработали, толкая тело всё выше и выше, к самому гребню горного перевала. Он полз так долго, что в какой-то момент стало казаться, что гора бесконечна, что его жизнь уже отнята и всё происходящее только сон, бескрайний, бесконечный, а потому добраться до пещеры невозможно. Однако, когда солнце прошло по горизонту, грозя вскоре нырнуть в зелёное море лесов на западе, ведун наконец-то дошёл. Из тёмной пещеры тянуло смрадом, который он учуял ещё в первый раз оказавшись в долине. Но только теперь этот запах казался стократ омерзительнее. Войдя внутрь, Казимир ожидаемо начал кашлять, а резь в глазах, заставила лечь и снова ползти — дымное марево медленно выходило наружу. Он полз, извиваясь как ничтожный червяк, гоня прочь любые мысли и чувства.
«Чем холоднее мой разум, тем будет проще!».
Но едва ведун сказал себе эти слова, как на голову обрушилась чёрная, как смерть и тяжёлая, как судьба, воля существа, что притаилось внизу.
— Смотрите-ка, кто к нам пришёл…
— Рус пришёл один, он пожалеет!
Казимир не обращая внимание на голоса, звучащие в его голове, только прибавил шагу, переходя на четвереньки.
— Какая заносчивость…
— Он должен ответить за дерзость!
Ведун почувствовал, как рука против воли метнулась к костяному кинжалу на груди. Уняв дрожь, он встряхнулся и побежал, стараясь никуда не врезаться, выставив перед собой руки.
— Кому ты бросаешь вызов, жалкое насекомое?
— Иди же сюда, я убью тебя одним ударом, червяк!
Казимир миновал развилки и повороты, нырял в узкие переходы и вскарабкивался по стенам. Путь в зал с сокровищами врезался в память во сне, и теперь, словно карта, подсказывал, куда бежать. Голоса в голове сделались уже настолько оглушительно громкими, что ведун не слышал шума собственных шагов.
— Убей себя!
— Вскрой себе вены!
— Я хочу видеть, как ты истечёшь кровью, валяясь в моих ногах.
Вход в зал, где покоилось тело змея появился так неожиданно, что Казимир всё-таки упал, сорвавшись с уступа, и трижды перекувырнувшись. Тяжело припадая на левую ногу, ведун понялся и захромал дальше.
— Не сломай себе шею раньше времени, раб!
— Давай же режь себя! Я хочу видеть твою боль!
Но ведун, оглядевшись по сторонам, протёр глаза, опустился на корточки и принялся царапать кинжалом до блеска отполированную мраморную плиту. Его губы безостановочно шептали древние и очень необычные слова:
— Солнце вышло из лица Его, — кинжал начертил круг. — Месяц светлый из груди Его! — кинжал повторял слова, являя новый символ. — Звёзды часты из очей Его! — и опять рисунок.
Произнося мудрёные фразы, ведун обходил тело змея кругом, оставляя за собой на полу таинственные знаки.
— Зори ясные из бровей Его! — две горизонтальные чуть изогнутые черты рядом. — Ночи тёмные из дум Его! — две черты горизонтальные черты, между которыми пустота. — Ветры буйные из дыхания Его! — два зигзага один над другим.
— Что ты делаешь, крысёныш? — взревела тьма в голове ведуна.
— ПОДОЙДИ, НЕМЕДЛЕННО!
И тогда Казимир действительно подошёл, но не доходя до змея нескольких шагов, замер и сказал в пустоту:
— Отец всего сущего великий и славный Род наш, я пришёл на зов твой, внемли и ты моему! Возьми эту жизнь бренную, да протяни сквозь неё силу, горою данную! – ведун выпрямился во весь рост и глаза его сияли, разгоняя пещерный мрак. — Сегодня и сейчас, заклинаю я, Казимир безродный, но Родом рождённый и в его состоящий племени! Заклинаю сейчас и во веки веков, никто и никогда не выйдет из этой пещеры! — и перекрикивая взметнувшиеся в голове голоса, закричал ещё громче. — Да прибудет она во мраке веков, доколь не исчезнут сами горы, покуда не изотрётся последнее имя того, кто здесь запечатан!
