В конце концов Генке тоже выпало счастье, и он однажды за все отплатил мне. Я прогулял несколько уроков, и завуч велела мне привести родителей в школу. «А что они вместо меня, что ли, учиться тут будут?!» — хотел я возразить, но вместо этого ловко соврал: «Мать болеет, а отец в командировке!» Она тогда спросила у класса, кто сходит ко мне домой? Все молчали. «Байдаков, а вы?» — «А что — я?» — «У вас же нет общественных поручений. Сходите, помогите товарищу. Как только родители его будут дома — скажите им, что я жду их».
Хоть Генка и видел мой кулак, я целый вечер караулил его на углу. А он приперся со своей матерью. Ну, пошли у них разговоры. Хорошо еще, что отца почему-то не было, а матери своей я сказал, что Генка противный, как аскарида. Она меня, конечно, шлепнула. Но что этот шлепок, да хоть десять таких шлепков, по сравнению с тем, как я помог Генке одеться, когда он уходил от нас. Я снял с вешалки его пальто, воткнул в рукав булавку и держу перед ним. Вот он сунет руку — коль! — он обратно: кусается. И так пока у него слезы на глазах выступили, чуть не разревелся. Еще мать ему крикнула: «Геник! Долго ты будешь копаться!..» Он, конечно, рассказал ей все на улице, а она, наверно, шипела, как гусыня: «Сколько раз тебе говорила, не связывайся со шпаной». В таком деле матери все одинаковые.
А может, и не все. Генкина мать наверняка бы отцу нажаловалась, а моя вот нет. Только погрозилась. А это — что, грозиться и я умею.
В конце концов, с того дня я Генку окончательно вычеркнул из своей жизни. Он даже для отвода глаз мне не мог пригодиться.
Но дело не в Генке.
Даже теперь не могу понять, почему долго скрывал я свою дружбу с Семеном. Потому ли, что для истинной дружбы унизительны любые проверки, почему ли другому, но Семена я привел домой только после одной истории…
Как-то наш класс на весь день отправился на экскурсию в плодопитомник. Нарочно ли или случайно, но мы с Семеном отстали от всех, и тогда я сказал, что догоним их на трамвае — раздумывать было некогда — тут трамвай, мы еле успели вскочить на подножку.
С окраины города древним, поросшим травою шляхом отправились на запад.
— А ты знаешь дорогу? — спросил Семен. — Не заблудимся?
— Молчи! Мы там первыми будем!
Что такое плодопитомник — я знал. Это место, где растут саженцы яблонь, слив, груш, вишен и даже северного винограда. За год или за два до этого мы с отцом были в таком плодопитомнике и привезли оттуда дюжину корней, посадили свой сад. Но то был плодопитомник какого-то колхоза, и я помнил только, что ехали мы как раз этим шляхом. Класс же наш был в городском питомнике, совсем с противоположной стороны, но нам и в голову не пришло подумать о таком расхождении.
Шли мы с Семеном не спеша, часа через три набрели на подлесок, огороженный со стороны дороги березовыми слегами. Решили, что это и есть питомник, потому как — кто же станет загораживать обыкновенный березняк!.. И стали мы «прочесывать» свой питомник вдоль и поперек в поисках одноклассников. Вышли на песочек на бережочек, искупались несколько раз, позагорали, пообедали своими припасами, а когда солнце стало заметно склоняться к закату, отправились ни с чем обратно, да заблудились и до темноты блукали. Не особенно страшно было, потому что Семен говорил, что он меня одного не бросит… Ночью, по зареву на краю неба, мы определили, где город.
Выбрались из леса, натропили прежний шлях. Где шажком, где рысцой, где наперегонки — но старая дорога оказалась теперь короче утренней. Пришли в город — трамваи ходят, значит, не так и поздно, — сами себе думаем. Я говорю Семену:
— Теперь с тобой — хоть куда, с завязанными глазами пойду!
— Ладно, — отвечает он, — до завтра тогда! А то на последний трамвай не успею!.. — я и рта не успел открыть, как он — фьюить! — и в вагон, и поехал…
Эх, Семен, Семен, думаю… А я только хотел к нему попроситься, чтобы дома потом рассказывать, как мы одни в лесу ночевали… Из леса он все равно не удирал! Если б я зарева не разглядел, мы б и всю ночь на дубе прокуковали. А сейчас… Наверное, он мать свою очень любит. Может, даже сильнее, чем я.
Я иду от Милены домой по старым улицам, где не раз мы бродили с ней. Дорога длинная, но всегда нам казалось, что мы прошли очень быстро и опять поворачивали: от нее ко мне, от меня к ней… Между нашими встречами лежала разлука. Самая короткая длиной в полгода. Мы могли бы проговорить вечность, но мимо одного переулка, не сговариваясь, шли молча. В том переулке дом Семена. Сейчас там живет его мать, старушка лет под семьдесят. Семен у нее младший. Она воспитывала его с прилежанием молоденькой учительницы, мыла, чистила, холила, как жеребеночка, и все говорила:
— Это моя надежда, моя опора. Мне с ним век коротать. Правда, сынок?!
— Куда ж мне деться! — заученно шутливо отвечал Семен, и она, довольная, смеялась, щекотала его и трепала за кудри.
Теперь она там, в доме, одна. И жива ли еще?!
