Может, зря я не положил руки свои на ее плечи? Ведь, живые, мы так часто опаздываем со своими ласками. А потом — что проку потом в нашем добром сердце, в наших добрых признаниях? Или нам, мужчинам, свойственно это — из века в век оправдывать свою холодность, жестокость и неприступность каким-то сверхобычным мужеством, выдержкой? Становимся ли мы лучше от этого?!
На улице в эти дни стояла жара такая, точно солнце и ветер азиатских пустынь сместились в середину России. Сизые вихри пыли буравили город, ввинчивались в улицы, переулки. Высохли огурцы, пожухла малина, с кленов и даже с лип и тополей сыпался лист, шурша по окостенелому былью придорожных трав. Возле серых изгородей торчали обугленные кусты цикория, похожие без листьев на колючки саксаула. И было что-то общее в моих переживаниях и в саксаульности этого лета.
Бесконечно долго тянулось время, иссушенное жарой.
Как крот, выползал я ночью в непроглядную темь. Трава колючками жалила босые ноги. Росы не было. Неосязаемо тихим и безветренным был ночной покой. Я навзничь бросался на горбатые пружины дивана в саду. Изжелта-зеленые звезды мигали, как сигнальные огни на мачтах. Какие тайны хранили они в своем вековечном молчании?
И все-таки я не выдержал, сдал…
Полетела к чертям трубка, на горле разжалась петля тоски, я отправился в гости.
Миленкина мать сказала мне буднично:
— Здравствуй… Проходи в комнату…
Я сел на краешек дивана, успев заметить, что ничего не изменилось в квартире, все вещи на прежних местах. Мать ее вошла следом, принесла пепельницу. А раньше, я знаю, в комнатах у них не курили. Она, видно, вспомнила это и сказала:
— Кури, кури, с дыму, может, голова пройдет…
— Я без табака нынче.
— Папиросы чьи-то остались, — ответила она, доставая из тумбочки початую коробку сигарет. — Ты кури, пожалуйста. Я буду помнить, что не одна в доме.
И я закурил.
Мы сидели не разговаривая, думая каждый о своем и об одном и том же.
Чуть наискосок от меня тумбочка, на ней радиола, на которой мы с Миленой проигрывали пластинки. И среди прочих была одна, нравившаяся Милене, а у меня она вызывала улыбку. То была песня Муслима Магомаева. Позднее при мне она ставила пластинку реже, но мать ее всегда, когда мы подходили к приемнику, шутливо закрывала уши, уходила на кухню, говоря уже с порога:
— Ну, опять сейчас закрутит бурю, пойдет дым коромыслом…
В Миленкиных тетрадках, которые мать отдаст мне, я найду несколько строк об этом:
«Им не нравится Муслим… смеются над песней, а сами ни разу не вслушались в нее. И он тоже… Для них весна — это когда ручейки звенят, распускаются и цветут яблони и жаворонки поют. Что ж, правильно, все так считают. Но ведь черные, как сажа, скворцы прилетают на белый снег. Это тоже весна. И так для каждого тянется она от зимы до лета, от первой, расколовшейся со звоном мартовской сосульки под окном до поры, когда уже дуб оперится и зашумит молодой зеленью. И правильно — весна.
А для меня она — один только миг, миг, с которого все начинается!.. Отзвенели капели, снег сошел — а дуб как стоял, так и стоит черный. Он не спит, в нем поднимаются к самой вершине, к каждой веточке соки, и вот — днем или утром — лопнет первая почка — весна! …Вот реки наполнились водой, дышит, как живой, лед, но вдруг ударило где-то, где-то лопнуло — и трещит уже шуба, вода хлещет по швам. Корежит глыбы, и гудит, сотрясается берег… — весна! А когда приходит большое, настоящее чувство, оно сильнее паводка. Тогда кажется, что земля вздрагивает от толчков в твоей груди. И ты как будто так сильна, что сама можешь сотворить мир. Потом уже придет песня, придут страдания. И я согласна хоть тысячу раз повторять за Муслимом: нет без тебя света! Нет от тебя ответа… Знаю, что ждешь где-то!.. Слышишь, зову!.. Слышишь, иду к тебе!..»
…Радиола накрыта кружевной салфеткой. На ней стоит металлическая рамка, отделанная темным серебром. В рамке под стеклом ее фотография, такая же, как на кладбище. А раньше там был мой портрет. Это, пожалуй, единственное, что тут изменилось без нее. И мне впервые страшно по-настоящему: здесь я никому уже не нужен. Никому… Нет ее, нет…
Ее мать уже рассказывала, что Милена сфотографировалась перед самым моим приездом. Поэтому нет у меня такой карточки, а просить у матери мне как-то неудобно… Дома у меня такая же точно рамка, — я сам покупал их в Риге, покупал в день, когда нам исполнилось по восемнадцать. У нас было за правило покупать друг другу одинаковые подарки. Берешь в плавании томик Лермонтова, думаешь: может, и она читает сейчас то же стихотворение… И еще, каждый день в девять утра мы заводили свои часы. Точно в девять. Думали в эту минуту друг о друге, желали удачи…
А мать все молчит и смотрит на ее портрет.
Мать сидит недвижимо, положив одну руку на стол, другой подперев щеку. Ее тонкие ноздри подрагивают, втягивая табачный дым. Бесцветные губы туго стянуты. Черная накидка держится на затылке на узле волос… Я вглядываюсь в ее лицо, и мне становится жутко: кажется, мать помолодела от горя…
Помолодела?..
