Особняк Богарне, где жил Евгений, стоял на улице Лилль, на той же стороне, что и дом Бейля, — не более чем в сотне метров от него. Там-то принц и принял своего друга, через день после его беседы с Наполеоном.
Франсуа Бейль один вошел во двор, где так часто бывал. Маленький для такого большого дома, из-за ограниченности участка, на котором он строился, двор был полон солдат и лошадей, что неоспоримо свидетельствовало о близости власти. Франсуа поднялся по довольно крутой лестнице, обрамленной египетскими барельефами. Его встретил адъютант-неаполитанец в головном уборе с огромной кисточкой, провел через первую комнату с высокими библиотечными шкафами красного дерева, а потом открыл перед ним дверь гостиной, где его ожидал принц Евгений.
Они дружески обнялись и стали вспоминать о прежних встречах, когда они были сначала мальчишками, затем — подростками.
— Как я рад тебя видеть, Франсуа! Ты совсем не изменился, если не считать твоего отличного повышения, — воскликнул принц Евгений, трогая золоченые шнурки эполет Бейля.
— Не смейся надо мной, Эжен! Ты изменился не больше, — сказал Бейль, разглядывая тугие кудри шевелюры принца и его белокурые, победно топорщившиеся усы. — Нет, ты совсем не изменился, даже если и стал императором!
— Не совсем, не спеши! — поправил его Евгений. — Всего лишь императором-регентом. Да и то меня им еще не сделали!
Адъютант-неаполитанец, вернувшись, прошептал ему на ухо несколько слов. Евгений недовольно махнул рукой:
— Попроси их подождать. Я еще долго буду занят и больше не хочу, чтобы меня беспокоили! — А потом, обратившись к Бейлю, сказал: — Кстати, это делегация сенаторов. Их привел граф де Ласепед, который хочет поговорить со мной о процедуре назначения. Это будет для меня хорошим началом. Но ты садись, Франсуа, так нам будет удобней.
Они расположились возле круглого стола, в креслах с прямой спинкой и подлокотниками, которые заканчивались, по последней моде, головами сфинксов, и принц Евгений заговорил:
— Я так же, как и ты, был изумлен решением императора. Я чувствовал, что он что-то замыслил, но никогда бы не подумал о его отречении. Он объявил мне о нем, когда я приехал в Париж, после того как мы с Неем обратили в бегство саксонских генералов-предателей. Единственное объяснение, которое он мне дал, сводилось к тому, что впредь он хочет посвятить себя установлению мира в Европе. Потом он заговорил со мной о регентстве. Он категорически отклонил кандидатуру Марии-Луизы, потому что она — дочь императора Австрии. Она должна посвятить себя воспитанию Римского короля. Оставались еще братья. Однако он явно не хотел, чтобы регентом стал Бонапарт. Почему? Может быть, боялся, что из-за этого он сам окажется в тени или что этот Бонапарт расчистит дорогу для собственных детей. Единственный, к кому он мог бы обратиться (так он мне сам сказал), — его брат Луи, муж моей сестры Гортензии. Но он рассчитывает назначить его на мое место, то есть сделать вице-королем Италии. Потому и выбрал меня. Я возражал, говорил, что у меня мало опыта и, разумеется, авторитета. Но он мне ответил, что в моем возрасте уже был первым консулом, и на этом дискуссию пришлось прекратить. А еще он мне сказал, что может рассчитывать на мою абсолютную преданность его сыну. Похоже, это волнует его больше всего. Мы долго спорили о практических деталях. Прежде всего, о титулах: он предпочел бы именовать меня императором-регентом, а не просто регентом, чтобы подчеркнуть преемственность Империи. Он даже пошутил о моем несносном предшественнике — регенте Филиппе Орлеанском! Много мы спорили и о нем самом. Он настаивал на том, чтобы, не будучи императором, вернуть себе фамилию Бонапарт. Я подчеркивал, как важно ему сохранить свое положение среди европейских монархов. Мы договорились, что его будут титуловать «его императорское величество принц Наполеон Бонапарт».
— Длинновато, — заметил Бейль.
— Зато этим все сказано. Остается только утвердить это распоряжение в сенате и Государственном совете. Не думаю, что они станут чинить препятствия. Поразмыслив, император решил не обращаться к народу, хотя конституция и дает такую возможность.
— Почему же?
— Он мне сказал, что если результат референдума окажется слишком благоприятным, то он пожалеет о своем отречении, а если слишком неблагоприятным, то это ослабит мою власть. В обоих случаях результат будет негативным.
— Император намекнул мне на «либеральную империю». Ты знаешь, что он под этим подразумевал?
— Он и со мной о ней говорил. Он не хочет опять открывать дверь множеству болтунов и разносчиков дурных новостей, будоражащих народ. Однако он полагает, что времена меняются и впредь нужно будет предоставить гражданам больше возможностей выражать свое мнение.
— А ты знаешь, что для этого нужно сделать?
— Да. Прежде всего, дать избирательное право всем французам, независимо от их состоятельности. Затем — наделить сенат правом одобрять указы об объявлении войны. И пока это, пожалуй, все. Народу больше ничего и не надо. Но мне будет нужно хорошее правительство.
— У тебя есть какие-нибудь идеи?
