В колледж он не попал. Как ни старался учиться, как ни старался играть в футбол, а в колледж все равно не попал. А ведь он играл бы в первенстве страны, так все говорили! Все, кроме этого сукина сына Джо Ковальского-Блэка. Что он такого сделал? За что его лишили такой возможности? Ничего. Абсолютно ничего. Взяли и лишили безо всякой причины. Об институте нечего теперь и мечтать. Только и осталось что уголь в волосах, в бровях и под ногтями. Теперь хоть сто лет скоблись, все равно не отмоешься, уголь проник в самую душу. Всюду черный, как сажа, уголь, за которым ползаешь на карачках, вытаскивая его из черной утробы земли. И все для того, чтобы бесплодная жена Винсента Карстайрса могла ездить в Европу. Нет тут никакой справедливости. За два года накоплено только сто двенадцать долларов, и мечта уехать отсюда так и останется мечтой. Живешь в доме, платишь деньги, будто квартирант, а в придачу с тобой обходятся, как с послушным сыном. Две дочери вместо двух молодцов-сыновей и еще этот вот идиот. Словно молчаливый упрек: «Это ты виноват, что я такой, Питер Данковский-Бэттл!» Его и в приют не берут, потому что за кого-то там похлопотали; а на что им сдались иностранцы-католики? И это чудовище так с ним навсегда и останется, воплощая крах незадавшейся жизни. Ну, хватит, хватит! Думано это уже передумано. И хватит.
Пит не был уверен, что у него достанет духа сделать это, но когда он взял в руки подушку, все оказалось просто. Он повернул мальчика на бок, оглянулся на дверь и, убедившись, что она закрыта, одним решительным движением придавил головку подушкой. Чтобы не видеть дергающегося тельца и ручонок, слабо хватающихся за подушку, Пит закрыл глаза и долго не открывал их даже после того, как ребенок затих. Потом приподнял подушку и поглядел. Его первенец был мертв. Пит положил подушку так, словно мальчик сам, нечаянно, опрокинул ее себе на лицо. Потом вышел из спальни и встал в дверях комнаты роженицы, чтобы бабушки его видели.
Он удивлялся своему спокойствию. Ведь он только что совершил убийство. Убил собственного сына, убил хладнокровно. Но он сказал себе: «Я спокоен, потому что это не было убийством. Я просто помог мальчику»… И отогнал от себя мысль, что помог он не сыну, а только себе.
На свет появился еще один ребенок.
— Замечательный мальчик, Питер, — сказала Стелла. — Замечательный, красивый мальчик.
Когда бабушки отлучились на время из комнаты, Эллен усадила мужа рядом с собой.
— Знаешь, что? Мне почему-то жалко, что у нас родился сын. Ведь до сих пор ты заменял мне сына!
Она притянула его голову к себе на грудь и погладила волосы, потом щеку, а ему стало душно и противно от избытка материнской любви, переполнявшей ее. Если бы она только знала! А Эллен говорила:
— Помнишь, я как-то давным-давно сказала, что в Суит-Уотере есть то, чего не встретишь в других городах. Мне кажется, на свете нет места счастливей. Но если ты все-таки захочешь уехать в Акрон, я согласна. Все равно у меня будет то, чего нет больше ни у кого.
— О чем это ты?
— О том, что я могу вот так прижать твою голову к себе. И могу это только я одна во всем мире. Я счастлива с тобой.
Пит молчал. Эллен почувствовала что-то неладное.
— Может, это не так? — спросила она.
— Что?
— То, что только я могу тебя так обнять.
— Ну, что ты болтаешь глупости!
Пит сказал это слишком поспешно. Он вспомнил, что Этель Паркер обнималз его точно так же в те недели, когда жену полагалось беречь. Он с угрюмой усмешкой подумал, что Этель притянет его к себе вот так же еще сегодня вечером. Они выпьют самогона и предадутся любви украдкой, как звери среди холмов, и к радости удовлетворенного желания прибавится радость сознания, что дочь зазнайки Калеба Паркера — распутница, шлюха.
Стелла первая обнаружила, что ребенок мертв. Доктор Блэк объявил, что причина смерти — несчастная случайность.
— Бедняжка не сумел сбросить с себя подушку. — Блэк пристально посмотрел на Пита, и тот отвел глаза. — По-видимому, бог смилостивился над ним!
— Это же лучше для него, разве нет? — спросил Пит.
— Для многих лучше, — ответил Блэк, и Пит решил, что доктор догадался о его преступлении.
Эллен сказала:
— Я говорила, что он умрет, а мне никто не верил. Не зря паровоз загудел сегодня, как раз перед рождением второго мальчика. Далеко-далеко. Я даже подумала, что мне показалось. Я испугалась за второго. Но гудок оплакивал первого!
В Суит-Уотере только Эллен Фоли-Данковская-Бэттл плакала потому, что Теодор Данковский-Бэттл был мертв. А новорожденного назвали Дэвидом. Дэвидом Бэттлом.
