Но пока что до этого не дошло. Пока что ей страшно. Пока что она еще зависит от него и подвластна его влиянию. Но инстинктивная жизнь в ней, ища от него защиты, благодаря почти недельному умолчанию уже сумела отвоевать себе отсрочку, набралась сил, прибавила в явности — и все это за счет того срока, когда он что-то мог предпринять против ненавистного ребенка, растущего в животе у Йованки. С первой секунды после ее признания он отчетливо понял — время с каждым днем все энергичнее работает против него в этой борьбе на два фронта: ни в коем случае нельзя было упускать из-под своего влияния Йованку, позволить ей принимать самостоятельные решения, но одновременно нужно было уладить практическую, техническую сторону дела, срочно, как можно скорее, отыскав кого-нибудь, кто за деньги — если еще хватит денег! — согласится сделать чистку. Он готов был отдать за это все, что заработал у Патберга. И понимал, что еще дешево отделается, стоило ему подумать, во что в противном случае ему обойдется ребенок. Этот же довод, хотя и в иных выражениях, он пустил в ход против Йованки.
— Мы не можем позволить себе ребенка, — внушал он ей. — С нашей стороны это безответственно. Мы просто не имеем права. В нашем положении это безумство. Это погубит нашу жизнь.
А потом совпали сразу два события, в возможность которых он уже перестал, или почти перестал, верить. От Элизабет пришло письмо, она писала, что едет в Швейцарию навестить подругу и охотно остановится ненадолго во Фрайбурге, чтобы повидаться с ним, если, конечно, ему удобно. Она сообщила и день приезда, и время прибытия поезда и торопила с ответом. Видимо, хотела скрыть их свидание от домашних, потому что телеграмму просила прислать в клинику, где она работает.
Последнее его особенно взволновало. Ведь и ему нужно утаить эту встречу, а именно сейчас, когда он каждый день бывал у Йованки, это было нелегким и щекотливым делом. Он и Элизабет, они оба становились заговорщиками, связанными общей тайной, хоть он и затруднился бы объяснить, в чем суть их заговора. Главное — они будут вместе, и об этом никто не должен знать. Уже в одном этом чувствовалось освобождение, хмельное дыхание совместного предательства.
Он тут же побежал на почту и отправил телеграмму: «Очень рад. Жду у поезда».
В приподнятом настроении, словно ему открылись какие-то новые виды на будущее, он отправился в университет, где намеревался, как и все последние дни, продолжить поиски врача для Йованки. До сих пор ему в лучшем случае удавалось заручиться лишь туманными посулами — люди обещали что-нибудь разузнать и больше не объявлялись. Однако на сей раз в студенческой столовой к нему подошел давний знакомый, еще по медицинскому факультету, и дал телефон.
— Это то, что тебе нужно, — сказал он. — Мужик, говорят, первый сорт. Учился у нас, правда, не кончил, сейчас коммивояжер фармацевтической фирмы. Для него это, конечно, всего лишь приработок, но дело он знает. Правда, берет он недешево. Что-то около тысячи.
— Спасибо, — проговорил Фогтман. — Большое спасибо.
Он не отрываясь смотрел на листок с пятизначным номером. Эти цифры были тайным кодом к слову «будущее».
Незнакомец, пробурчавший в трубку лишь невнятное «да», теперь назвался Вальтером Бройером. Сейчас, когда этот неожиданно маленький и полный человек подошел к их столику и представился, Фогтман усомнился, что это его настоящее имя. Как и было условлено, они с Йованкой ждали его здесь в кафе, положив на стол опознавательный знак — маленький зеленый сверток, в котором был задаток, сто марок. Правда, о том, что в свертке деньги, Йованка не знала. Для нее это был всего лишь предварительный разговор, на который она согласилась после долгих просьб и увещеваний, и сейчас, увидев этого человечка, его покатые округлые плечи, жабье лицо, маленькие ручки, он подумал, что все сорвется. Однако Йованка сразу прониклась к нему доверием, и вскоре Фогтман с удивлением обнаружил, что этот Вальтер Бройер ей даже нравится.
— Он такой веселый, — сказала она, когда они остались наедине. Она и вправду поминутно смеялась его остротам. А шутки были глупые, Бройер потешался над своей фигурой и своей страстью к пирожным, наглядно продемонстрировав ее на изрядном куске сливочного торта. Но если Фогтман сумел отреагировать на эти потуги остроумия лишь вымученной, вежливой улыбкой, то Йованка, похоже, веселилась от души. Быть может, она потому так радовалась всем этим кривляниям, что за последние недели слишком устала от тягостно-серьезных разговоров. А может, что-то в этих грубоватых шутках отвечало ее крестьянской натуре? Как бы там ни было, он ей приглянулся. В обществе Бройера она показалась ему гораздо примитивней, чем он привык думать, и хотя он испытывал облегчение от того, что дело идет на лад, внутренне он от нее отстранился. Что-то смешное и отрезвляюще-бесхитростное открылось вдруг в этой истории.
