Дальше все покатилось само собой. Йованка, дав согласие, ждала утешения. Он сорвал листок календаря — и Элизабет Патберг сошла с поезда. Господи, успел подумать он, это и вправду она! На руке у нее был светлый легкий плащ, в другой — небольшой чемоданчик. Она выискивала его глазами, стоя на площадке вагона, а когда увидела — улыбнулась.
Да — для нее он был здесь! Но не для Йованки — та считала, что он вместе со своей группой на экскурсии в Людвигсхафене и вернется только к ночи.
Элизабет даже не подозревала об этих его уловках. Радостная и слегка взволнованная, она, видимо, была несколько удивлена решительностью, с какой он тут же взял такси и повез ее в свою конуру. Пока они ехали по городу, он старательно отворачивался от окна, опасаясь случайной встречи с Йованкой, и это маленькое опасение побудило его с нежной улыбкой сообщника взять Элизабет за руку. Но что все-таки переменилось в ней? Откуда это немое согласие, которое он ощутил в ответном пожатии ее руки и позже, когда она, не задавая вопросов, поднималась с ним наверх?
Видимо, чувство нереальности и автоматической предрешенности происходящего как-то передалось и ей. Не говоря ни слова, она прошла следом за ним через завешанный бельем чердак и теперь, ошеломленная, стояла у двери его каморки под скосом черепичной крыши.
— Здесь? Вы здесь живете? Бог мой!
— Для приема гостей не слишком оборудовано, — улыбнулся оп.
Она осмотрелась. Вот его матрац без ножек со скатанной постелью, небольшой стол, два не слишком удобных стула, полка с книгами, две кастрюли, хлебница, стопка тарелок. Из угла бугром выпирает занавеска, под которой висит его одежда; на полу — доска с двухконфорочной электроплиткой и обшарпанный красный половик, доставшийся ему от предшественника вместе с другим хламом.
— Как в палатке, — проговорила она.
Ну да, а в палатке полагается сидеть на полу. Матрац для этой цели вполне сгодится. Он наблюдал, как она с готовностью, хотя и чуть боязливо садится на матрац.
— Я сейчас, только за водой сбегаю, — сказал он, хватая чайник.
Когда он вернулся, она уже сняла туфли и забралась на матрац с ногами, и эта незначительная, но сразу бросившаяся в глаза перемена странно его взбудоражила. В синем костюме и шелковой блузке, в вырезе которой поблескивала камея в золотой оправе, с пышной прической — вероятно, перед самым отъездом она побывала у парикмахера, — здесь, среди этого убожества, она казалась диковинной добычей, неведомо как попавшей в его сети. Дорогие наряды пока что защищали ее. Но подтянутые к груди коленки, сброшенные возле матраца туфли уже нарушили целостность картины и сулили довершение распада.
Он поставил чайник на доску, сунул в него кипятильник и, усевшись в изножье матраца, обхватал ее лодыжки.
— Я так рад, что вы здесь.
— Я тоже, — выдохнула она почти беззвучно.
Не переставая улыбаться, он начал гладить ее ноги. Ее неподвижный взгляд был затуманен, в слабой ответной улыбке дрожал страх. На бледном лице накрашенные губы выделялись темным, кричащим пятном, словно исторгнутое признание. Надо только гладить ее и не молчать, мелькнуло у него в голове. Только не останавливаться — и она сама впадет в забытье, она уже почти в забытьи.
— Я всегда этого ждал, — говорил он, — с тех самых пор, как вы сказали, что хотите меня навестить. С того дня, как мы попрощались. Мне вас так недоставало. Я потом места себе не находил от тоски. Столько осталось недосказано. Даже попробовал обо всем этом написать, но все порвал и выбросил. Не знаю почему. От неуверенности, наверное, и от сомнений. Но это уж моя беда. К тому же мы были так нерешительны.
Наклонившись к ней, он стал целовать ее колени и сразу понял, почувствовал, что она сейчас испытывает: удушливый жар, тяжесть, сковавшую ее по рукам и ногам, и полную беззащитность. Ее покорное тело с трудом сдерживало дрожь. Ее рука зарылась в его волосах, Элизабет мягко прижимала его голову к себе, к своим ногам.
— Даже не верится, — прошептала она.
— А ты поверь, прильни ко мне. Ведь вот я, здесь, рядом. Мы же вместе.
Он приподнялся и подтянул ее к себе. Теперь они лежали, обнявшись, юбка ее задралась, глаза были закрыты, она прижималась к нему в слепом и страстном самоотречении, у него же от прилива вожделения мутилось в голове. Сейчас он возьмет ее, ее и все остальное. Возьмет всю. С миллионами, которые не в каждой постели сыщешь. С правдой и ложью, со всем, что причитается. Нет, он не будет ее раздевать. Он возьмет ее здесь, на матраце, во всех ее дорогих нарядах.
— Послушай, — прошептала она, — у меня до тебя никого не было.
— Не страшно, — процедил он, стягивая с нее юбку, которую не глядя отшвырнул в угол. Ноги у нее не бог весть что, ну да плевать. Это все туфта, видимость, дешевка. Ему от нее нужно другое, нужно оправдание всей его жизни, исцеление от всех бед, и она ему это даст, эта женщина, такая чужая и такая близкая, столь желанная и столь же безразличная и, между прочим, с таким же, как у всех, телом, которое трепетно отзывается на его объятия, доказывая ему, что все это не сон.
