— Сюда, пожалуйста, — командует управляющий, и маленькая процессия сворачивает в боковой коридор: впереди сам управляющий, круглый, почти совсем лысый человек с пугливой походкой, рядом врач «скорой помощи», в белом халате, из нагрудного кармашка выглядывает красноватая резиновая трубка, потом санитары со своей ношей, а следом коридорный с пальто и чемоданом покойного.
Страшно в этих ногах не то, что это ноги трупа, — гораздо больше пугает небольшое увечье, которое придает им вид живых существ. Оба мизинца, как червяки, странно скрючены внутрь и прильнули к соседним пальцам в боязливом и нежном выверте. Темнокожая горничная долго провожает взглядом эти странные, будто живые, ступни. Уборщица постарше, в оранжевом халате, с коробкой мыла в руках, завидев носилки, останавливается и уступает дорогу.
— Сюда, пожалуйста, — показывает управляющий.
Он велел на несколько минут остановить лифт, и теперь над всеми автоматическими дверями горит красная табличка «занято». Все лифты разом застряли на шестом этаже. Внизу, у главной лестницы, как бы невзначай встал швейцар, дабы просить гостей, если тем вздумается подниматься пешком, минутку обождать. Ему велено вежливо объяснять клиентам: лестница закрыта, выгружают мебель.
— Сюда, пожалуйста. Я подержу дверь.
Покойников, это управляющий усвоил накрепко, выносят только по черной лестнице. В номере, где побывала смерть, в мягкой гостиничной постели, на свежем белье, сегодня же заночует новый постоялец. Рядом с ним на ночном столике положат гостиничную карточку с приветствиями от дирекции и пожеланиями приятного отдыха. И с прикрепленной к ней маленькой шоколадкой.
Тверда и размеренна поступь санитаров по длинным гостиничным коридорам, непроницаемы их взоры, устремленные вдаль. Они не смотрят по сторонам, они не желают видеть свою ношу, будто от этого покойник и впрямь способен стать невидимкой. Но он здесь, он плывет между ними, чуть покачиваясь на носилках. Серое, холмистое одеяло скрадывает контуры тела. И только ноги с уродливыми скрюченными мизинцами торчат из-под каймы, словно выставленная напоказ непристойность. Смотрите, вот он я! Вот каким я был!
2. Чувства-невидимки
Ульрих Фогтман все время ждал: ведь должно же оно случиться, некое знаменательное событие, которое перевернет всю его жизнь и позволит все начать сначала. Но чем неистовей он верил в эту решающую перемену, тем больше сомневался в ней. Нет, не надейся, ничего такого не произойдет. А уж в ближайшем будущем и подавно. А если даже и произойдет, если и наметятся вдруг начатки сдвигов и перемен — он вряд ли распознает их вовремя. Эта выжидательная жизнь тянулась годами и до того опустошила его, что порой он с испугом спрашивал себя, а не ведет ли он существование сомнамбулы: и рад бы проснуться, да не знает, как это происходит и что это вообще значит — не спать.
И вот ему двадцать семь, он сменил два факультета и уже почти год тщетно пытается скрыть от себя, что снова угодил в мертвую зыбь и сопротивляется скорее по инерции, понимая, что, если он опустит руки, это конец.
Стремясь к высоким целям, он и думать не желал о деньгах и прибыльной профессии, а потому начал с философии, но спустя два семестра разочаровался и в смятении все бросил. Ему казалось, будто он растворяется в словесном тумане, и только собственный голос, который в одно прекрасное утро начал вдруг твердить: «Это не я. Это не для меня», вывел его из этого кошмара. Тогда он решил попробовать себя в медицине — с тем же успехом. Правда, голос, повторяющий «это не я», звучал теперь глуше, но и укоризненней, что повергло его в еще большее уныние. И все же он, превозмогая головные боли и приступы тоски, упрямо продирался сквозь зубрежку доклинического семестра, пока совершенно не выбился из сил — и снова, как и в первый раз, обратился в бегство.
Случилось это в анатомичке, где он кромсал серый, заиндевевший от подморозки кусок трупа, ляжку какого-то старика. Он никак не мог сосредоточиться и в конце концов безнадежно испортил препарат. Блеклое месиво мертвых тканей, волокон и сухожилий вдруг показалось ему чуть ли не символом собственной жизни, растраченных впустую возможностей. Он швырнул препарат в контейнер сброса — вместе со своим медицинским будущим.
На сей раз кризис затянулся надолго, полгода Ульрих не показывался в университете, если не считать набегов в бюро студенческой взаимопомощи, где ему подбрасывали временную работу. «Живи настоящим» — таков был теперь его принцип, а это означало, что и думать о том, сколько может продлиться такое существование, не следовало.
Он все глубже погружался в апатию, но однажды встретил на улице знакомого, который уговорил его вместе сходить на лекцию. Это была вводная лекция курса о деньгах — тема, которую Фогтман при его тогдашнем безденежье посчитал просто смехотворной. Однако человечек на кафедре с первых же слов развеял все его предубеждения, можно сказать, буквально раскрыл ему глаза.
