Что-то было упущено, что-то неуловимо осталось по-старому. Ему сейчас это было безразлично. Яркое солнце уже начинало припекать, но легкий бриз приятно смягчал жару. Кофе получился отменный и сразу его взбодрил.
Он сказал, что ему здесь нравится, что здесь сразу чувствуешь себя другим человеком, что завтра он тоже поедет на пляж и еще что-то в том же духе.
Вот тогда-то она и заметила, что они впервые за много лет отдыхают вместе и что теперь, если им захочется, у них будет много времени друг для друга.
Пока что они пользовались этим временем не слишком удачно. Отдых не сблизил их, только все больше погружал в неизменно ровную дружескую привязанность, в которой было что-то искусственное и натужное, — не потому, что у них были поводы к ссоре, а потому, что, оставаясь наедине, они не могли вести себя иначе.
Ему, видимо, вовсе не стоило приезжать. Это была ошибка. Он чувствовал, как день ото дня в нем накапливается раздражение. Вот он сидит в шезлонге, просматривает спортивные заметки и светскую хронику, потому что ни на чем более серьезном просто не способен сосредоточиться, изучает гороскопы и брачные объявления, а тем временем на фабрике, где у него занято шестьдесят рабочих — на треть больше, чем в прошлом году, — кипит работа. Минувший год был крайне напряженным, и завершить его удалось с наилучшим балансом, таких показателей у него еще ни разу не было. Наконец-то он сумел переломить тенденцию к спаду, наметившуюся в предыдущие годы. Кроме того, он выкупил доли Рудольфа и Ютты, брата и сестры Элизабет. Это было совсем непросто, ведь одновременно потребовались крупные дополнительные вложения, чтобы выполнить мюнхенский заказ. Ему пришлось приобрести новый автофургон с прицепом, новый наполнительный автомат, расширить котельную и склады. Но его банк, как только он ознакомил руководство с условиями заказа, охотно и щедро пошел ему навстречу, благодаря чему он смог рассчитаться по всем платежам. Размах требует риска, а рисковать легче в одиночку, без трусливых всезнаек на борту. Теперь невыкупленной осталась только доля его тестя, и еще два-три года Фогтман, видимо, вынужден будет терпеть советы и воркотню Патберга, пресекая робкие попытки старика встревать в дела фирмы.
Да, приезжать не стоило, особенно сейчас. Тревожный сигнал из Мюнхена не слишком, впрочем, серьезный, теперь не давал ему покоя. Дней десять назад позвонил прокурист новой торговой фирмы и попросил о пролонгации третьего векселя. Объяснения его звучали вполне убедительно. Фирма начала расширение сети супермаркетов, при таком масштабе работ временные финансовые затруднения — дело обычное, и вполне естественно, что от него, будущего главного поставщика, ждали понимания в этом вопросе.
Собственно, ничего особенного в самой просьбе не было, разве что он ничего подобного не ожидал. Это было неожиданно, но в порядке вещей. Теперь, задним числом, он даже удивлялся, насколько его все это встревожило. Ибо в первый момент он даже решил написать Элизабет в Данию, что не сможет приехать. Но когда уселся за стол и принялся писать письмо, причины, на которые он хотел сослаться, ему самому показались смехотворными, все это в любом случае не стоило того, чтобы лишний раз выслушивать назидательные тирады Патберга. Он скомкал начатое письмо, твердо решив ехать и ничего не говорить ни Патбергу, ни Элизабет. Всегдашний довод, с помощью которого он из года в год уклонялся от таких поездок — у него, мол, летом самая работа, — на сей раз послужит доказательством от противного: он едет, значит, в делах полный порядок. «Все идет хорошо, — написал он Элизабет. — Я приеду, как обещал, и очень этому рад».
