С тех пор ей все время казалось, что она чувствует на себе взгляд той женщины. Этот взгляд медленно обшаривал весь свет, находил ее и уже не отпускал. В нем даже не было ненависти — лишь неколебимое требование не присваивать того, что у той, другой, отнято, и она ощущала правоту этого требования как заклятье, из-под зловластья которого пыталась вырваться всеми силами души. Иногда ей снился этот взгляд. Огненная точка в темноте, холодное пламя неведомой энергии, оно не приближалось, но и не исчезало. Она просыпалась с бьющимся сердцем, и ребенок в ней беспокойно шевелился, словно чувствуя угрозу, а когда он родился на два месяца раньше и лежал в кувезе, нервно подергивая крохотными кулачками, с закрытыми глазами, которые все не хотели открываться, она не могла избавиться от чувства, что это дань, которую она выплатила той, другой женщине. Не всю целиком, потому что ребенок остался жив, но, быть может, часть дани, достаточную, чтобы освободиться от заклятья.
Она сразу же захотела второго ребенка, а после, она знала, захочет и третьего, и четвертого, но тело ее оставалось бесплодным, и, консультируясь у все новых врачей, проводя каждую весну помногу недель на курорте, она мало-помалу поняла, что выплата дани еще далеко не закончена и, быть может, не закончится никогда, если с ней, как и с той женщиной, не случится что-нибудь непоправимое. Она, правда, не всегда так думала. Как правило, ей удавалось подавить в себе эти страхи, призывая на помощь доводы рассудка. Ибо, конечно же, никакой взаимосвязи тут не было, это она сама выдумала взаимосвязь и страшилась ее. Та, другая, была лишь призраком, явность и сила которого зависели только от ее воспаленного воображения.
Но она слишком часто бывала одна, и иной раз, когда сидела у минерального источника со стаканом воды в замершей руке, слушая вкрадчивую или, наоборот, оглушительную музыку курортного оркестра, ее мысли пробирались своими тропками, и она внезапно вздрагивала от вопроса: что же будет? Какова назначенная ей кара? Кого ей суждено потерять? Мужа? Ребенка? Или, быть может, у нее отнимут обоих?
Да, она признала свое поражение в этой безнадежной борьбе, и ей сразу стало легче. Она вдруг сумела примириться с мыслью, что у нее больше не будет детей. Но это долгое испытание укрепило ее дух. Отныне она всецело посвятит себя двум близким людям. Кристофу она постарается быть еще более заботливой матерью, а Ульриху — еще более верной спутницей.
Вот уже три года он руководит фирмой и резко изменил прежний курс. Он вдвое увеличил оборот, хотя, как то и дело подчеркивали отец и Рудольф, добился лишь незначительного роста прибыли. Оба они не желают понимать объяснений Ульриха, что при работе по старинке, без расширения дела, фирме попросту не выжить: конкуренция сбивает цены, вынуждает повышать жалованье рабочим, обновлять и модернизировать производство, тон на рынке задают крупные, растущие фирмы, под натиском которых маленькие семейные предприятия не выдерживают и постепенно гибнут. Он уже много лет твердил об этой экспансии и шаг за шагом склонял их к новому курсу: купил две небольшие, гоже семейные, фабрики, одна выпускала лимонад, другая — овощные консервы. С цифрами в руках доказал им, что оба предприятия снова станут рентабельными, если управление и сбыт продукции сосредоточить в одном месте, в их, Патбергов, фирме. По его мнению, приобретение этих фабрик укрепит и их, как он любил говорить, «собственную позицию на рынке». На семейном совете она проголосовала «за», Ютта, как и почти всегда, примкнула к ней, отец воздержался, зато Рудольф возражал категорически, но был вынужден подчиниться большинству. Впрочем, с его мнением в семье давно уже никто всерьез не считается. Его незрелость и некомпетентность в делах всем очевидны. Ульрих имел достаточно возможностей весьма наглядно это продемонстрировать.
