Из кухонного окна она смотрела на гладкий асфальт улицы в окаймлении заборов, калиток и ворот. Вторая половина сентября. Время не стоит на месте. Неужели она ничего не ждет от будущего? Хоть что-нибудь, пусть только для себя, пусть не вместе с остальными. Она не нашла ничего. На душе было пусто. Покойно и пусто.
Луч полуденного солнца полоской тепла лег на веки Рудольфа Патберга и на его бледное, опухшее, запойное лицо, содрогнувшееся от глубокого вздоха. Он уже два раза отворачивался от солнца, снова погружаясь в черное, шершавое похмельное забытье. Но теперь вот перед глазами опять поползли багровые блики, а с ними вернулась и колющая боль в висках. Он лежал неподвижно, пытаясь вспомнить свое тело, медленно и смутно выплывавшее из беспамятства тяжелым, бесформенным мешком, набитым осколками, которые свирепо вгрызались друг в друга при малейшем движении.
Только не просыпаться, нашептывал чей-то голос внутри.
Потом он что-то почувствовал на лице, чье-то живое, теплое дыхание и понял, что это Пэрла его обнюхивает. Господи, он же начисто забыл про собак! Надо их выпустить. Сколько они сидят тут с ним взаперти? Он понятия не имеет, который час и долго ли он тут валяется, даже не раздевшись, только ремень, кажется, успел расстегнуть да ботинки скинуть.
— Сейчас, Пэрла, сейчас, — пробормотал он сдавленным голосом, застрявшим где-то глубоко в глотке.— Сейчас иду. — Наверное, это Пэрла. Осса, ее мать, та спокойнее и еще ни разу не пыталась его добудиться, когда он пьян. — Сейчас, Пэрла, сейчас иду.
Он вытянул руку, и собака, сидевшая возле кровати, облизала его ладонь и кончики пальцев. Я знаю, знаю, думал он, чувствуя, как сквозь головную боль пробивается острая, слезливая жалость к себе. А стоит немного оклематься, на смену жалостливости, он знает, придет застарелый гнев. Но пока у него совсем нет сил.
Собака тихо, с подвыванием заскулила. Сколько он тут лежит? И долго ли пил? Три недели капли в рот не брал, и все ради того, чтобы поквитаться с Ульрихом Фогтманом. Но потом сорвался. Сквозь редеющую дымку похмельного угара он, казалось, кожей ощущал беспорядок в комнате, бутылки, грязь, опрокинутые стулья, но глаза никак не открывались.
Воняет мочой. Похоже, это не собаки. Это он сам. Родной запах поражения и позора.
Он опять оплошал. Не сумел опротестовать завещание. Столько недель сидел сложа руки, а теперь все сроки прошли. Вчера или позавчера Элизабет и Ютта были у нотариуса и продали парк. Он к тому времени уже несколько дней не просыхал, пил не переставая, лишь бы не признаться себе, что Ульрих Фогтман снова взял верх.
Он пил методично, не спеша, чтобы не отключиться совсем, пил ровно столько, чтобы удержать вокруг себя ватные стены постоянного опьянения, в котором чувствовал себя как в коконе, время от времени проваливаясь в тяжелое забытье и просыпаясь через час-другой, чтобы покормить собак и немного перекусить самому, хоть ненадолго успокоить взбунтовавшийся желудок, а потом пить дальше и снова тяжело воспарять, как спускающий воздушный шар, который то и дело надо подкачивать, пока вчера, с воем и стонами, в корчах, его окончательно не вывернуло наизнанку. Смутно, словно это было давным-давно, он припоминав боязливое повизгивание собак, жавшихся к двери ванной, куда он, с непослушными, обслюнявленными губами, пошатываясь, словно бесплотная тень, курсировал полночи, а потом плелся обратно до кровати, ложился и, глубоко дыша, тщетно пытался собраться с силами и хоть немного унять спазмы, сотрясавшие все нутро. Большую часть времени он провел над унитазом, сперва стоя, широко расставив ноги и упершись рукой в кафельную стену, а под конец уже на коленях, весь в поту, изрыгая из себя тягучие нити кисловатой коричневой слизи. Так ведь недолго и умереть, успел подумать он. Или: так недолго умереть. Он теперь уже не помнит точно.
Только после четырех ему удалось окончательно лечь. Собаки тоже уснули. В ушах стоял тихий, писклявый звон, и, уже окунаясь в беспамятство, он успел подумать, что Фогтман за эту ночь поплатится, что когда-нибудь Фогтман точно так же будет елозить на коленях, а еще он подумал, что пристрелит его из своего охотничьего ружья, благо оно уже собрано. И эта картина, смутно расплываясь в серой мгле, умиротворила его душу блаженным покоем.
