Зазвонил телефон. Она быстро сняла трубку. Звонок был из Кёльна, из полицейского управления. Ее с кем-то там соединяли, а она испуганно косилась то на дверь, то на Альмут. В трубке послышался спокойный мужской голос — полицейский чиновник, утверждавший, что Кристоф сидит перед ним. В Кёльне уже знали о находке зигбургской полиции и теперь интересовались, заедет ли она за сыном.
— Нет, я не могу, — с отчаянием вырвалось у нее.
— Мы, конечно, можем попросту отослать его домой, если вы не возражаете. Хотите с ним поговорить?
— Да, пожалуйста.
Шорох, невнятное бормотание, потом едва уловимый, испугавший ее звук — дыхание Кристофа.
— Кристоф, — сказала она, — что с тобой?
Он не отвечал.
— Кристоф, немедленно приезжай домой! Ты понял меня? Кристоф!
Он молчал и все же был близко, она прямо-таки чувствовала его рядом.
— Слышишь? Приезжай домой. Тогда и поговорим. Слышишь?
— Ладно. Приеду.
Снова шорох в трубке, потом, как и раньше, незнакомый голос:
— Н-да, скуповато... Так если вы не против, мы его сейчас же и отправим. Билет у него есть.
Она поблагодарила, не сразу поверив, что разговор окончен, И странное дело, ее вдруг охватило паническое удивление: почему этот мир не прозрачен, почему ей не дано видеть, где сейчас Кристоф, что он делает, что с ним случилось? И тотчас сквозь удивление молнией полоснула мысль, что этот неодолимый барьер и есть корень всех бед, всякого одиночества и обмана. Но уже в следующий миг убедительность озарения померкла, остался один лишь страх.
Делать нечего — придется ждать. Взять себя в руки и ждать. Обманывать и ждать.
В большой гостиной Ульрих, просматривая газету, с шумом перевернул страницу.
— Есть хочешь? — спросила она.
— Сделай парочку бутербродов. Все равно с чем.
Она взяла чайник и вышла из комнаты, А в кухне, очнувшись от какого-то дурмана, увидела чайник уже на столе. Ишь ты, целехонек! — удивилась она и секунду помедлила, опасаясь что-либо трогать. Потом вновь сидела напротив Ульриха, на столе была и колбаса, и хлеб, и свежий чай. Чтобы не заводить разговора, она ела. Он тоже молча жевал. Совместные их трапезы давно потеряли былую уютную обстоятельность; мимолетные встречи по необходимости — есть-то надо! — вот во что они вылились, и виновата здесь, наверное, она, разучившаяся делиться с другими, она виновата в Кристофовых кражах и в той безмолвной, почти брезгливой решительности, с какой Ульрих резал сейчас на куски свой бутерброд.
— Есть новости из Мюнхена? — спросила она.
— Хороших нет.
Он произнес эти два слова резко, враждебно. Но в ней воспрянула надежда; по крайней мере он не старается ее обмануть. Да, пусть без стеснения выкладывает все начистоту, только бы не отмалчивался.
— Твой братец пытался нынче застрелить меня. — Лицо Фогтмана скривилось в язвительной улыбке.
— Что? Рудольф?
— Других братьев у тебя, по-моему, нет.
Он открыл бутылку пива, аккуратно наполнил стакан и с наслаждением отхлебнул.
— Ружье я у него отнял. Небось, пьянствует теперь.
Элизабет не шевелилась, точно окаменела.
— Не понимаю... Почему он решил застрелить тебя?
— А что тут непонятного? Он меня ненавидит. — Его улыбка стала еще шире. Фальшивая улыбка, деланная, таящая угрозу. — Разве эти его чувства тебе непонятны?
— Отчего же, понятны.
— Твое здоровье! — Он все с той же улыбкой приподнял стакан. — Лучшего ответа я из твоих уст никогда не слыхал.
Элизабет представления не имела, откуда вдруг взялось то спокойствие, с каким она отпарировала:
— Мне кажется, мы могли бы сделать друг другу еще не одно признание.
Его лицо приняло серьезное, внимательное выражение.
— Например?
Вот, подумала она, вот! Пробил час! Вот сию минуту она скажет ему, что их единственный сын Кристоф — вор! И с этого, быть может, они начнут новую жизнь, быть может, тайный смысл Кристофова поступка как раз в том и состоит, чтобы дать им такой шанс.
Но поймет ли Ульрих? Не придется ли ей защищать Кристофа от отцовских нападок? Альмут советовала помалкивать. Наверное, так будет лучше? Или нет?
— Ах, ты прекрасно знаешь, их великое множество, — уклончиво пробормотала она.
Ей хотелось всего лишь выиграть время и хорошенько обдумать случившееся, но Ульрих явно терял интерес к разговору, поэтому она добавила:
— Взять хотя бы Кристофа, у мальчика не ладится в школе, кругом неприятности.
Я прямо как торговка-разносчица, подумала Элизабет, отчаянно тараторю, а дверь неумолимо закрывается, и ждать можно только враждебного отказа.
— По-моему, давно пора поместить его в интернат, — сказал Ульрих.
Наперекор своим страхам она подумала, что, наверное, так и надо, это разумное решение.
Зазвонил телефон. Она мгновенно вскочила. Оказалось — Альмут, спрашивает, не приехал ли Кристоф.
— Нет еще, — глухо ответила она.
— А я думала, он уже дома. Хотя, наверное, поезда ходят довольно редко. У меня нет под рукой расписания.
— У меня тоже. — Элизабет никак не могла стряхнуть мучительное оцепенение — ведь Ульрих был за спиной и слышал каждое ее слово.
Она услыхала, что Ульрих встал, и оглянулась на него. Чуть подавшись вперед, со странной гримасой на лице, не глядя по сторонам, он вышел из комнаты.
