Эскалаторы несли вверх и вниз свой беспрерывно обновляющийся живой груз. Он стал на ступеньку, выплывшую из-под пола, и поехал вверх. Механизм тихонько и монотонно потрескивал, нижний этаж медленно проваливался в глубину, все четче проступала геометрия его прилавков и переходов. Раздался гулкий, звенящий удар гонга — приятный, вкрадчивый женский голос назвал две цифры, повторил их, а эскалатор тем временем, как бы подтолкнув Кристофа, высадил его на втором этаже.
Здесь было спокойнее, тише, свет под более низким потолком казался ровнее и мягче. Секция тканей. Мужская мода. По упругому ковровому полу он медленно шагал мимо невысоких вешалок — пиджаки, рукав к рукаву, плотно сомкнутый строй без тел и голов коричневый, серый, темно-синий, черный. Вкрадчивый удар гонга — и женский голос назвал еще какую-то цифру. Туман, замутивший сознание, становился все более непроницаемым. И в гуще его тлела крохотная искорка страха, которая мгновенно вспыхнет жарким пламенем, если кто-нибудь на нее подует, если подойдет к нему, например, один из тех продавцов, что якобы беседуют друг с другом в глубине секции. А видят ли они его вообще? Попадая в их поле зрения, он и сам себе кажется бесплотным. Куда бы это ему направиться? Прямо впереди две женщины самозабвенно рылись в грудах разложенного на прилавке трикотажа. Они даже внимания не обратили, когда он присоединился к ним. В руках у него очутилась желтая майка с надписью. Он свернул ее, но, когда одна из женщин подвинулась ближе, снова положил на прилавок. Ошибка. Зря он это сделал. Для виду перебирая майки, Кристоф наблюдал за женщинами. Вот одна бросила рыться и ушла. Вторая стоит как раз против него. Он нерешительно зашагал прочь. Походя цапнул с какого-то прилавка темно-синюю вязаную шапку, некоторое время совершенно открыто нес ее в руке и только потом уронил в сумку.
Теперь он поднялся на третий этаж, где торговали музыкальными кассетами. По дороге подвернулся ящик с керамическими, в форме медалек, вешалками для полотенец, он прихватил одну. Кассеты лежали в разделенном на четыре отсека «корыте», а под потолком, должно быть, запрятана телекамера, которая приглядывает за всем этим хозяйством. Возле классической музыки, кроме него, не было ни души; он выбрал себе Пятую симфонию Чайковского и «Времена года» Вивальди — то и другое лежало сверху. Пока что он самый обыкновенный покупатель, в том числе и для служащего, который следит в диспетчерской за экранами и, быть может, ненароком увидел сейчас его пальцы, схватившие еще одну кассету — «Маленькую ночную серенаду» Моцарта. Пока что вне подозрений, он направился к кассе, где как раз ждали своей очереди два покупателя. Кристоф сунул руку с кассетами в боковой карман куртки и прошел мимо. Неужели продавщица проводила его взглядом? Сделала кому-то знак? Страх разгорался, лишь с большим трудом Кристоф подавил желание обернуться. Уже спускаясь на эскалаторе вниз, он наконец-то почувствовал облегчение, клещи страха разжались, и кассеты скользнули в сумку.
Нет уж, сейчас или никогда, думал он. Пока не сделаю — не уйду! Уйти можно, только заполучив что-нибудь особенное. Я должен, я хочу это сделать! Разживусь чем-нибудь особенным — и все, конец, больше красть не стану. Ни-ни! Он думал об этом как об избавлении, которое совсем близко, твердил в уме будто договор, подписанный не только с собственным его «я», но и с судьбою. Еще разок — и свобода. Сожгу весь хлам или закопаю, никто даже и не узнает.
Никто. Этот тяжкий гнет, страх, стыд — все кончится.
