В последнее время консультанты по вопросам инвестиций буквально завалили его предложениями насчет паевого участия и недвижимого имущества. Фогтман невольно спрашивал себя: не разумнее ли все распродать и выгодно поместить вырученные деньги, а не тянуть дальше лямку середнячка-предпринимателя, которому все труднее конкурировать с крупными фирмами. Ведь, по сути, никакой он не предприниматель, он отнюдь не чувствует тяги к управлению многолюдным производством. Он обманывал себя. И давно уже понял, что подвернись ему что-нибудь — и он безболезненно со всем этим распрощается. Но что — другое? Он наверняка сумеет жить иначе, только не в силах вообразить себе это. Вероятно, потому, что нет ни малейшей возможности вот так запросто распрощаться с той жизнью, в какую он ввязался.
Он огляделся вокруг. За окном, на фабричном дворе, уже горели фонари. Он включил настольную лампу. Синяя папка — что в ней? Расчет рентабельности. Рентабельности чего? Кого? И при чем тут я?
С недоумением смотрел он на папку, не в силах превозмочь себя и взять ее в руки. Надо выйти на улицу, прогуляться, самочувствие все равно не из лучших.
Но он по-прежнему не двигался с места. Как бы там ни было, завтра он поедет в Мюнхен и зайдет в оба агентства. Как бы там ни было. Он нажал клавишу селектора и вызвал фрау Крюгер, чтобы отдать ей кое-какие распоряжения и тем самым окончательно определиться. Завтра утром он вновь сядет за руль, и здешние события останутся позади. А впереди будет другое. К примеру, Катрин — но лишь как награда, сперва нужно решить главное. Делу время — потехе час. Кстати, кто это сказал, что на войне лучше принять ошибочное решение, чем вовсе никакого? Неплохой жизненный девиз, ведь жизнь — та же война. Ладно, он принял ошибочное решение, а все-таки оказался прав. Или окажется прав — вступит в битву и одержит победу. Победитель — вот кто устанавливает, что должно войти в анналы истории, и проигравший ничего не может возразить. Проигравшему затыкают рот. Он ложится костьми, хочешь не хочешь гложет землю. Кровью давится! Черт побери, ну с какой стати это лезет ему в голову? Не хотел ведь больше об этом думать.
Вечером, когда он пришел домой, в большой комнате сидел Лотар. Читал газету, в полном одиночестве, — такое впечатление, будто он здесь живет. По его словам, он зашел проведать Элизабет, но сейчас она с доктором у Кристофа. Фогтман увидел на столе две чайные чашки и отвел взгляд, словно не желая замечать то, что его не касается. Он чужой в этом доме. Хотя порою забывает об этом. А после, вот как сейчас, это ощущение вновь пронзает его нежданным холодом. Все здесь как неродное. Кожа кресла и та отталкивает его руку.
— Есть новости из Мюнхена? — спросил Лотар.
— К несчастью, все подтвердилось.
— В таком случае пора предъявить иск по обвинению в мошенничестве.
Фогтман кивнул — говорить с Лотаром на эту тему ему не хотелось. Старая дружба дала трещину. Бесполезные советы только действуют теперь на нервы. Если Лотар страдает от этого — ничего не попишешь. В конце-то концов поделом.
— Поужинаешь с нами?
— Благодарю. Времени нет, извини. — Лотар погрузился в гнетущее молчание. Потом, не поднимая головы, произнес: — Я должен сказать тебе кое-что еще, Ульрих. Собственно, ради этого я и пришел.
— Выкладывай.
— Речь идет о Кристофе. Элизабет просила меня обо всем тебе рассказать. Парень получил повестку в суд. Его поймали в магазине на воровстве.
Ни испуга, ни удивления — он лишь с какой-то сверхъестественной отчетливостью прочитал на красном лице Лотара озабоченность, почти мольбу и услышал, как Элизабет в передней беседует с доктором, который, похоже, собрался уходить.
— Магазинная кража... Н-да, приятная новость.
— Ты только не волнуйся, — сказал Лотар и добавил, точно в утешение: — Я тоже узнал об этом только что.
Фогтман ни секунды не сомневался, что это вранье, Лотар узнал обо всем гораздо раньше. Они секретничали у него за спиной. И наверное, правильно делали, потому что ничегошеньки в нем не шелохнулось, только волной поднялись отчуждение и холод. Ладно, раз им хочется, пусть секретничают, он не против. Одно плохо: на лицо так и просится ледяная улыбка, а голос звучит фальшиво, с издевкой:
— Как мило с твоей стороны снять с моих плеч хоть некоторые заботы.
В эту минуту вошла Элизабет и остановилась возле двери — то ли собралась сразу опять уйти, то ли искала у стены опору.
— Лотар только что сообщил мне, — сказал он. — Я, видимо, должен подписать какую-то бумажку?
Она стояла выпрямившись. Бог весть каким усилием.
— Давайте без долгих разговоров, а?
— Я все время хотела тебе сказать, — отозвалась она, — но ты же и сам теперь понимаешь, что не могла.
Она повернулась и вышла из комнаты. Мелькнула мысль: не пойти ли за нею? — но из-за Лотара он постеснялся.
— Она должна была сразу мне сообщить, — буркнул он.
— Конечно, — ответил Лотар, — но у нее не хватило сил. Ты же видишь.
Он кивнул, глядя на пустую коньячную рюмку, которую все еще держал в руке. Поставил рюмку на стол.
— Схожу к Кристофу.
