Она не хочет, чтобы существовали одинокие; затворись – и она соберется перед твоей дверью, как перед дверью самоубийцы. Пройдись задумчиво в общественном парке по узким боковым аллейкам – и она покажет на тебя пальцем. Не заговори с соседом, сидящим перед своей дверью, пройди мимо, опустив голову, потому что тебя успокоил вечер, – и он поглядит тебе вслед, он позовет свою жену или мать, чтобы та пришла и ненавидела тебя вместе с ним. И может быть, его дети станут швырять камнями и тебя поранят.
Тяжело одиноким.
Родители ужасаются, если выявляют у детей едва заметную склонность к уединению; их пугают робкие мальчики, у кого уже в раннем детстве есть собственные радости и собственные страдания; они чужие в семье, непрошеные гости и проныры, вражеские наблюдатели, и ненависть к ним растет изо дня в день, и она уже совсем велика, когда они еще совсем малы. Так начинаются жизни, так в глубине слез зарождаются судьбы, те самые судьбы, о коих нам никто не поведал, потому что их заглушили разговоры служанки или дребезжание кареты. Возьмите и встаньте перед тем окном; я чувствую, за ним в бесконечной боязни всхлипывает жизнь и поднимается к одиночеству, как почти отвесная дорога. Возьмите и засмейтесь в том доме и хлопните дверью; я слышу сердце девочки, полное страха, оно бьет в меня, как великий колокол. Я не могу выйти в ночь без того, чтобы не знать обо всех молодых людях, тех, кто не спит; звук, с которым открываются их окна, дрожит во мне, осторожные и боязливые жесты их рук соприкасаются с моими. Я не присоединюсь к ним: ну как бы я мог им сказать, что нет ничего больше, чем их боль, или возвышенней, чем их молчание. Я им не помешаю. Но я переполнен пониманием, что жизнь этих одиноких – одна из самых великих сил, воздействующих на меня из глубины ночи. Они, эти силы, достигают меня, они преобразуют меня, и уже во мне есть места, что совсем светло и тихо лежат в свете, исходящем от них.
Я не верю в то, что существует еще какая-то другая общность или соприкосновенность, та, что еще тесней и ближе. Но я думаю, что если эти юные люди – одинокие – так лучатся и проникают в меня из чужих далей ночи, хотя ничего не делают, кроме как печально стоят у окна, то какой же властью должны обладать над моей жизнью известные одинокие, веселые и исполненные внутреннего действия? И мне сдается, что для этого влияния как бы безразлично, живы ли одинокие, от которых оно исходит, или они всего лишь имена среди мертвых. Разве не ясно, что судьба одинокого проходит в ином направлении, чем судьба подхваченной временем толпы? Она не падает, отяжелев, в прошлое; тому, что в ней свершилось, нет конца, и никакая усталость не следует за ней; поступок одинокого, даже его улыбка, его сон, его самый незначительный жест встают, как встает отдохнувший, и входят в будущее, входят без конца.
Да и можно ли забывать, что нас овевает дыханье одиноких, что шелест их крови, как близкое море, наполняет нашу тишину, что светила и созвездия их тяжелых часов в наших самых темных ночах.
Если бы когда-нибудь человек творящий (а я говорю о творящих, потому что они одни принадлежат к самым одиноким) в дни неописуемой собранности создал мир некого деяния, то может ли быть, чтобы продвижение и даль этой жизни потерялись для нас, потому что время уничтожило контуры его деяния, потому что мы им не обладаем?
Разве не говорит самый достоверный голос в нас самих, что ветер, который был в творимом деянии, воздействовал за своими пределами на цветы и зверей, на атмосферные осадки и отклонения и на детородность женщин?
Кто знает, эта картина, эта статуя или то позабытое стихотворение – не были ли они лишь первыми и последующими из множества превращений, вызванных силой творящего в миг своего просветления?
Клетки отдаленных вещей, быть может, упорядочиваются по зарождающимся ритмам, когда совершается запуск новых видов, и не исключено, что мы сами стали другими по воле какого-нибудь одинокого поэта, жившего сотни лет назад и о ком мы ничего не знаем.
Или кто-то всерьез полагает, что молитва святого, неописуемо одинокий день смерти ребенка или одиночное заключение великого преступника могли бесследно раствориться, как да и нет или шум закрываемой двери?
Я думаю, что у всего, что действительно происходит, нет страха смерти; я думаю, что воля давно умерших людей, что движение, с которым они в какое-то известное, полное значения мгновение раскрывали свои ладони, что эта улыбка, с какой они стояли у далекого окна, – я думаю, что все эти переживания одиноких живут среди нас в беспрерывных превращениях. Они существуют здесь, может быть, несколько отодвинувшись от нас в сторону вещей, но они существуют подобно тому, как существуют вещи, и, как вещи, они часть нашей жизни.
