- Вот мне еще один мотив не спешить откармливаться и обретать изящную походку, - заявляет этот наглец. - Логично?
Я уже ничего не понимаю. Или он сейчас пытается избежать горечи отказа, отказываясь самостоятельно?
- Ты же не единственный, кем я мог бы заинтересоваться, - объясняю, злясь на собственную глупость. Он примитивен, а я не могу понять, что им движет, не обидно ли? - Не болтай ерунды, я не хочу тебя ни в постель, ни в мужья. Поверишь на слово, или мне на крови поклясться?
- Желательно не на моей, - нагло посмеиваясь, уточняет он. - У тебя такой сердитый вид, словно сейчас царапаться начнешь.
- А, прошу прощения, - отрезаю. Как он умеет бесить, и никакой почтительности. - Если судить по твоему виду, я должен считать себя потенциальным насильником и уродом, раз уж, кроме насилия, у меня нет другой возможности заполучить в постель сомнительную радость в твоем лице.
- Что это у тебя за пунктик? - мягонько спрашивает он, как шелком стелет. Паршивец почуял возможность укусить, вот и кусает. - Я хоть что-то говорил про насилие? Или в вашей семье это болезненная тема?
- Как будто отношение неразвитых народов к гомосексуальности - секрет, - замечаю я. - Дикие гены…
Не брань, но биологическая закономерность. Дикие аллели, небольшие популяции, естественное деторождение как единственная возможность выживания, никакого контроля над генотипами, исключая выбраковку. В такой архаике альтернативные союзы обречены.
- У тебя каша в голове, - сообщает он, поднимаясь, и он прав. С тем и остаюсь: действовать вслепую опасно и глупо, прояснить ситуацию без дополнительных сведений невозможно, я не умею читать в сердцах.
Да и есть ли у него сердце, право слово.
Глава 4. Эрик.
Здешний гимнастический зал ухожен и обставлен не менее богато, чем парадная столовая: хозяин явно проводит тут немало времени и оставляет так же немало сил. Тренажеры, стенка, зеркало во всю стену. И несколько рапир, аккуратно сложенных в стойку. Вся машинерия смазана и настроена, чтобы при нагрузках не издавать ни малейшего скрипа, лишь тихо ухает опускающийся наземь противовес. Полная тишина, давящая или успокаивающая - смотря по настроению. Наверняка здесь есть возможность включить фоном приятную музыку, но даже знай я, где выключатель, не стал бы. Тишина помогает собраться с мыслями.
Кажется, у меня начинают вырабатываться новые привычки. Натоптанный маршрут, как у зверя по клетке или узника по камере. Комната - тренажерный зал - комната...
Обнаружил я это полезное место еще вчера.
В тот день спал я тяжело и долго, хоть беспокойно. Не худшее занятие при полном безделья существовании; нет никакого смысла подрываться рано утром, да и мои биологические часы пришли в полное расстройство после цепочки П-В перелетов, путая, где день, а где ночь. Зато, открыв глаза ближе к полудню, я, о радость, оказался лишен возможности вкушать пищу в драгоценном обществе хозяина дома. Столь же показательно вежливый, сколь и нелюбезный по сути домоправитель оставался меньшим злом. Слуга - он и есть слуга. Я офицер и фор, дома передо мной его собратья по профессии гнули спину с полной готовностью, почему бы и не здесь? Правильно, пусть обращается ко мне "господин" и "сэр" и выполняет мои прихоти. Довольно скромные, кстати:
- ... поехать в город? Взять машину? Телохранителя? У тебя есть на этот счет распоряжения?
Хозяин распоряжений, конечно же, не оставлял. Мое положение все отчетливее обретало черты неписанного домашнего ареста с необходимостью выходить на поверку к ужину. Неприятно. Впрочем, чего-то подобного я ждал, поэтому продолжил выяснение по списку, что есть в доме. Тир - уже знаю. Библиотека, сад, гимнастический зал и бассейн? Цветочки нюхать или романы читать я был не в настроении и вряд ли скоро буду, но вот два последние пункта... Правда, по результатам обсуждения отпал и бассейн, представляющий собой почему-то полынью с сильным течением и ледяной водой. Благодарю покорно, терпеть не могу холод; переношу не хуже прочих и не жалуюсь, но удовольствия в нем не нахожу. Помнится, я мечтал - когда еще имел глупость строить планы на окончание войны! - что после победы позволю себе уехать куда-нибудь на южное побережье, и буду там по-пижонски носить легкие рубашки с распахнутым воротником и не кавалерийские сапоги, а ботинки из тонкой кожи, через подошвы которых чувствуется даже жар мостовой...
Отброшено. Забыто. На здешнем солнышке я греть кости не намерен. И разгуливать здесь с открытым воротом, подставляя Цетаганде незащищенное горло, - тоже.
