- Он - кто? - переспрашиваю тупо. - Рау, да вы никак хотите намекнуть, что мой Старший меня бьет?
- А что я еще могу подумать? - возмущается мой несостоявшийся защитник. Объятия, правда, разжал. И на том спасибо. - Я опасаюсь, что даже этот разговор может вам грозить очередным, э-э, витком воспитательных мер. А вы непохожи на человека, получающего удовольствие от безграничного терпения. Поймите, вы не обязаны выгораживать вашего Старшего... если он так явно преступает свои права. Если дело лишь в том, что вы одиноки и некому за вас заступиться, - хотите, это буду я?
Рау никак не понимает, почему я принимаюсь хохотать. Точнее, ржать, как полковая лошадь. И не в последнюю очередь потому, что его обвинения отображают в карикатурном виде то, что было правдой какие-то пару месяцев назад. Но теперь...
Цетский рыцарь с копьем наперевес защищает хрупкого и беззащитного барраярского офицера. Лопнуть со смеху можно.
- Прошу вас, мыслите логично, майор, - советую я, отсмеявшись. - Если я его не выгораживаю, ваши подозрения фантастичны. Если выгораживаю, значит, я к нему точно неравнодушен, и они - бестактны.
- А... вы неравнодушны? - слишком точно подхватывает он мою мысль.
- А это решайте сами, - хмыкаю. - Что до этого украшения, - потираю щеку, - я обрел его стараниями здешних полицейских, из рук которых именно Иллуми меня и освободил. Ваша забота трогательна, но выводы - абсолютно неверны.
- Это действительно так? - переспрашивает Рау.
Я ручаюсь ему своим словом, и наслышанный о барраярском отношении к этому вопросу майор кивает, а его недоверчивость сменяется облегчением.
- Что ж, тогда я желаю вам удачи, - подтверждает он, улыбаясь, - и буду ждать, время от времени напоминая о своем существовании. И вы не стесняйтесь, прошу вас, если аскетическая жизнь затворника вам вдруг прискучит.
- В этом случае - непременно, - соглашаюсь, доведя, наконец, гостя до выхода. - Благодарю вас за визит, Рау, и за самоотверженное предложение помощи, пусть она и не понадобилась.
После чего спешно возвращаюсь туда, где за столом сидит мрачный Иллуми, катая по блюдцу чашечку и пощипывая со свежепринесенного букета лепестки.
Увы, рассказ о том, как Рау решил меня спасти, облачившись в доспехи и взобравшись на коня (полосатого?) с букетом наперевес, ожидаемого хохота не вызывает. Иллуми избегает глядеть мне к глаза, отворачивается, демонстрируя явную неловкость, словно злится непонятно на что. Он сейчас так неразговорчив, что чуть ли не клещами из него удается вытащить признание: он действительно ревнует меня к майору.
- У нас ревность - это признак низшей крови, - объясняет Иллуми неохотно, - и для меня внове. Но Рау молод, хорош собою, легконравен... Я не вправе лишать тебя выбора.
Ну как же, вольготные развлечения приличны на Цетаганде, вдруг и я заражусь подобным легкомыслием? А он не хочет меня никому отдавать, черт возьми! - это он почти выкрикивает.
- Я слышал из-за двери, как Рау пытался меня просто-напросто одолжить, - признаюсь. - Ты что думаешь, это так лестно? Я, конечно, распутник, как все мужики, но не настолько. К тому же ты мне важней, поэтому гипотетическое случайное "хочу" сдержать ради тебя я всяко сумею. Выбор, ха. Имей в виду, что я выбираю тебя, чудовище, и не смей на это жаловаться.
Ревность... Так и начнешь думать, от какой "низшей крови" он ею заразился. Не надо было мне самому так старательно его ревновать. Похоже, мы слишком сильно меняем друг друга, трансформируем под собственные представления. И от привычного мне подхода к верности и интимной близости моего цетагандийца корежит, как от чужеродного вируса. Смотреть больно. А я, похоже, так незаслуженно сильно страдаю над осколками собственной личности, что никак не желаю той же катастрофы и дорогому мне человеку. Но как этого избежать?
Определенно, надо поговорить с Нару.
***
Действительно, не проходит и полусуток, как я въезжаю в ворота особняка Нару. Безлистные ветви мягко шелестят по крыше машины, дверь стоит гостеприимно распахнутой.
