Я ошеломленно смотрю на лицо жены, осунувшееся от напряжения, страха и решимости. О чем она говорит? Но, о чем бы ни говорила - она не лжет.
- Ты знаешь его имя и его резоны? - и в этом вопросе причудливо смешались недоверие и изумление.
Ответ Кинти ввергает меня в ступор.
- Преступник умер от моей руки, - роняет она. - Этой ли правды вы добивались?
Больше, чем узнать имя злонамеренного неизвестного, едва не погубившего все, что я защищал, я хочу знать, могло ли горе свести мою жену с ума... или подтолкнуть ее к тому, чтобы в своем безумии попытаться самой стать мишенью гнева.
- Это не правда, а в лучшем случае ее осколок, - презрительно отвергает умопомрачительное признание судья. - Или ты желаешь сказать, что давно знала имя покушавшегося?
- Знала, - подтверждает жена, обхватывая себя руками. - Он выдал себя в ту ночь, но мне потребовалось время, чтобы убедиться в том, что он действует по собственной воле и не имеет сообщников.
Мне делается дурно, будто благонравной девице, увидавшей мышь у носков узорчатых туфель.
- И кто же этот злодей, имя которого ты скрываешь? - задает голос вполне обоснованный вопрос. Я едва способен удержаться от того, чтобы взять жену за узкие плечики и вытрясти из нее правду.
- Риз Эстаннис, - неожиданно твердо и четко отвечает моя супруга. - Лероя ударил его слуга. Он был оружием, сломанным моими руками. А затем я покарала его господина.
В оглушительной тишине все мы, включая и феникса на руке у прислужника, смотрим на Кинти глазами большими, как плошки. Что же это, действительно правда?
А если правда - почему она не сказала мне сразу?
Кинти сухо и коротко смеется, и я понимаю, что до той секунды, как происходящее ударит под колени и ее саму, осталось совсем немного: Она говорит слишком внятно - кажется, это уже из последних сил. Тайна, жгущая изнутри, наконец, рвется выплеснуться словами, и слова эти таковы, что тяжело устоять на ногах.
- Я должна была убедиться, что за алчностью, недостойной гема, нет ничего худшего; к счастью, эта... попытка... была спонтанной. Эстаннис увидел возможность, и воспользовался в ту самую минуту, как увидел. Он... умел думать быстро, когда дело касалось выгоды. И хотел не гибели Дома, но прибрать Эйри к рукам.
В ее словах есть резон. Вражды между нашими домами не было, но... слишком уж жадными были глаза у покойного, а наши земли и сейчас расположены слишком близко друг к другу. А когда к искушению богатством прибавилось искушение почетом Списка... не стало ли безмерное честолюбие Эстанниса причиной того, что мой сын чуть не лишился жизни, я - семьи, а Эрик - свободы?
- Но твой сын не ведал о том, кто был его обидчиком? - с убийственной мягкостью в голосе продолжает судья, - и род Эстаннисов не подозревает о твоей мести?
- Нет, - пожимает плечами Кинти. Раскаянья в этом коротком отрицании нет ни на грош. - Впрочем, не поручусь за Эстаннисов. Может быть, кто-то из них догадался. Какая разница?
Мне нет нужды смотреть супруге в глаза. Даже если она лжет, то делает это в высшей степени убедительно, ради понятной и общей цели, и одной безумной храбрости этого поступка достаточно для того, чтобы встать на ее сторону. Если же она не лжет, то сначала я помогу ей отвоевать то, за что она сражается, и лишь потом примусь ужасаться.
- Милорды, - негромко говорю я, придерживая жену за плечо. - Даже кошка, защищающая котят, становится тигрицей, что же говорить о благородной леди, из-за чужой алчности едва не потерявшей своего сына?
Как угодно, я должен вытащить Лероя и всю семью из этого кошмара, раз ничего большего сделать не в силах.
- Мы учтем состояние душевной смуты, в котором пребывала ваша жена... если пребывала, - обещает голос. - И если леди Эйри сумеет рассказать о случившемся подробно и убедительно.
Кинти вскидывается, точно желая одним словом признать свою осознанную вину за содеянное, но я крепко сжимаю ее пальцы. Она начинает рассказывать, и картина случившегося той ночью в доме Табора разворачивается передо мной во всей своей жестокой полноте...
***
