Мы жили вблизи выхода из Замка, так что до избы деда было недалеко.
Издалека увидев Бессона несущим ведро парного молока, я не удивился: с прошлого года дед периодически отдаёт свой вечерний удой малоимущей многодетной семье, поселившейся в избе напротив его – семь мальчишек и пять девчонок в возрасте от четырнадцати до одного года, отец промышляет охотой, а мать швейным делом. Думая о такой жизни, я непроизвольно хмурюсь: жить полуголодными в перекошенной избе во имя веры в грядущий конец света, рожать детей почти каждый год и не хотеть ничего менять… И наша семья – часть этой общины. Мы явно что-то упускаем. Что-то очень серьёзное, важное.
Дед, не заметив меня, вошёл в соседский двор, и я не стал его окликать – решил, что поговорю с ним после того, как отправлю письмо.
Я уже подходил к калитке дедовского двора, когда из входных замковых ворот показался бурый плащ. Остановившись, я распознал в очертаниях знакомого силуэта своего лучшего друга. У Громобоя, как и у Утровоя, всегда была отличная одежда: если мой плащ давно прохудился и был много раз заштопан заботливыми руками Полели – плащ Громобоя всегда был нов; если мои пряжки бессменны – его пряжки меняются раз в год; если мои сапоги затёрты – его только что пошиты. Утровой ведёт на редкость успешную охотничью деятельность – он, ни много ни мало, негласно признан самым удачливым охотником в Замке, так что его семья, состоящая всего из двух человек, считается хотя и не завидно богатой, а всё же зажиточной. Но что важно: материальный достаток никак не портит ни отца, ни сына – крепкий дух в этих двух, как говорит дед Бессон.
Громобой к нам уже месяц, как не ходит – с тех пор как узнал, что Ратибор смотрит на Отраду тем же взглядом, что и он сам. Если мой брат влюбился в Отраду постепенно, тогда я почти уверен в том, что Громобой наверняка был удивлён одним погожим весенним днём узнать, что его волнует эта девчонка. Ещё бы! Громобой серьёзный, крупный парень семнадцати лет, к тому же выглядящий гораздо старше своего возраста, Отраде же ещё полгода до четырнадцатилетия тянуть – с чего вдруг внимание зацепилось не за более старшую девушку, допустим, за ту же Ванду? Впрочем, я рад, что Громобоя никогда не интересовала Ванда – утратить такую крепкую дружбу из-за влюблённости было бы особенно досадно. С другой стороны, я совершенно неожиданно оказался между двумя огнями: единственный брат и единственный друг влюблены в одну девушку, как будто в Замке больше других вариантов не найти! Интересно, если Отрада будет выбирать не из всех влюблённых в неё парней, а только между Ратибором и Громобоем – на ком остановит свой выбор? Громобой, безусловно, выглядит посолиднее за счёт своей серьёзности и габаритов, зато у Ратибора намного веселее нрав и он обладает более утончённой красотой. Впрочем, пока что Отрада сама по себе и ни на кого всерьёз точно не смотрит: её всё ещё больше интересуют посиделки с подружками, чем любования с парнями, да и согласно традициям нововеров, ей и не положено миловаться с воздыхателями, пока не минует шестнадцатый год её жизни – с шестнадцати лет нововерская девушка вступает в брачный возраст, но всё равно замуж наши девицы в основном выходят в возрасте от восемнадцати до двадцати пяти лет, гораздо реже в более раннем или же позднем возрасте.
– Вечер добрый. Идешь на Совиную вышку? – приблизившись, Громобой вынимает из-под своего плаща бумажный цилиндр, и я сразу же протягиваю руку, предупреждая его просьбу об отправке. – Благодарю. Это на западную дозорную башню, отчёт.
– Приходил бы, что ли, в гости. А то тебя не только мы перестали видеть, – я не договариваю имя той, что также стала реже видеть его, потому как разрываюсь между дружеским и братским долгом. Однако Громобой и без лишних слов понимает меня – в этом его особенность:
– Была бы она́ старше, а не Ванда, у меня уже давно другой бы разговор был с ней, – более тонкого намёка на мою пассивность никто иной не смог бы выдвинуть. Прежде чем я успеваю привычно сдвинуть брови, друг рубит с плеча: – Чего ждёшь-то, раз уж для себя всё понял?
Всё понял, конечно… Разве только то понял, что мне ничего не светит.
– Сам ведь знаешь, что не захочет правая рука князя отдать мне свою дочь.
– Так не спрашивая бери.
– Это на тебя не похоже. Ты так с Отрадой точно не поступишь.
На сей раз нахмурился мой собеседник, будто подумав о том, что он и вправду так не поступит, но в следующую секунду он пояснил свои слова:
– Я имел в виду, не спрашивая её отца, а не саму девицу.
Мы развернулись спинами к дедовскому забору и, будто родные братья, продолжили одинаково хмуро молчать, пока я наконец не сдался:
– И что ж эти Вяземские такие красивые.
– Да кто ж их знает! Сам никак не пойму. Может, их матери ведьмами были.
