— Идеи всеобщего мира и братства между народами чудо как заманчивы. Не менее заманчива полная свобода международной торговли. Но все это идеалы, к которым может пока только стремиться человечество.
— Россия должна возглавить движение к таким прекрасным идеалам, — обрадованно соглашался цесаревич. — Я мечтаю…
И он с необыкновенной пылкостью предавался прекраснодушным фантазиям. Константин Петрович не препятствовал потоку его мыслей, освежающему будни. Лишь после значительной паузы он произносил формулу, которая отчасти остужала горячую голову цесаревича:
— Если мы, ваше высочество, во имя этих верно оцененных и воспетых вами идеалов начнем забывать собственные насущные и эгоистические интересы, а для реализации их необходима упорная, повседневная и иногда скучная деятельность, то, право, никакой красотой идей европейцев мы не убедим и не покорим, зато добьемся абсолютно противоположного результата: нас же будут обирать и над нами же будут смеяться!
Насмешки юность не прощает. Насмешка режет, как нож острый. Насмешка — хуже и изобрести нельзя.
— Да-да, — отвечал цесаревич, — надо трудиться каждый час, каждую минуту. Путь к триумфам не усеян розами.
— Надобно вникать в мелочи. Надо познать механизмы производства, общие их закономерности. Ничем нельзя пренебрегать. Вот, например, финансы, которыми располагает наше население. Раздробленные народные сбережения не должны лежать мертвым капиталом. Их надо с толком использовать, создав для вкладчиков максимально благоприятные условия.
— Какие?
— Человек хочет свести потери к минимуму. Он не может позволить себе идти на крупный риск. Вот в каком направлении надо думать министру финансов. А сколько народных крох можно собрать по всей России и как полезно их затем употребить на благо промышленности, оживление торговли, постройку дорог, учреждение банков!
— Странно, что ничего подобного у нас не делается. Куда же смотрят министры, Государственный совет и Сенат?
— Предложений со всех концов и от разных чиновников поступает предостаточно. И споров ведется немало. А тем временем крохи эти гибнут непроизводительно, заткнутые где-нибудь в подполье или, завернутые в тряпки, покоятся в сундуках.
Позднее мысли, пришедшие ему на ум при обмене мнениями со взрослеющим на глазах цесаревичем, Константин Петрович изложил в книге о путешествии, коснувшись самых разнообразных впечатлений и делая самые оригинальные для той эпохи выводы увиденного и услышанного, придавая на бумаге всему, как магнитом, собранному стройность и последовательность — качества, присущие законоведческим работам высочайшего класса.
— Тот, кто умеет хозяйничать, сумеет и защитить рубежи отечества.
— Да-да, — отозвался цесаревич. — Драгомиров придерживается той же точки зрения. Он считает, что закупки оружия, проведенные в намеченные императором Николаем Павловичем сроки, изменили бы ход войны, а Севастополь удалось бы отстоять.
Юноша окончательно, хоть и постепенно завоевал сердце Константина Петровича. Сейчас, вспоминая давнее, он с невероятной тоской думал, как несправедлива судьба к России, отобрав у нее цесаревича. Все иначе бы сложилось. Что же в нем содержалось такого, что отличало от великого князя Александра Александровича и остальных братьев? Сочетание внутренней природной, от Бога, мягкости, сердечного ума, тяги к образованию и познанию нового с твердостью и убежденностью, присущими русскому характеру, вернее, его идеальной модели. Он отыскал в цесаревиче другой полюс. Придворная лесть и интриги претили неиспорченной молодости. Цесаревич перешагнул возраст, когда дурное могло бы без особых усилий одержать верх.
Путешествие не прошло для Константина Петровича даром. Он учился необходимому быстро, на лету. Перед ним впервые раскрылась подлинная мощь России. Но вместе с тем он впервые столкнулся с не прикрытой цветистыми речами проклятой реальностью. С нищей Русью, да не на паперти, не кукольной, не прячущей глаза, а голодной, убогой, смотрящей пристально, с вызовом и ненавистью и, что хуже остального, с поголовно неграмотной. Он столкнулся со страхом людей, брошенных на произвол помещиков, готовых содрать три шкуры и с того, с кого сдирать уже было нечего. Он столкнулся с целым слоем дворян и купцов, жаждущих лишь продавать и не желающих ничего производить, а так как продавать не всегда есть что, то хищники и моты обратили свой ненасытный взор на землю. Ее не надо производить — вот она, под ногами! Россия издревле держалась общиной. И община оградит крестьян от неминуемого разорения. Отнять у общины землю, согнать с нее крестьянина, пустить землю в оборот, превратить ее в вольный товар есть путь к разрушению государственного строя, потому что Россия — это и есть ее государственный строй. Он вспомнил, глядя сейчас на чернеющую ленту Литейного проспекта, что именно тогда, среди бескрайних равнин, пришла ему в голову мысль, что, стремясь, на основании общих начал, к водворению экономической свободы, можно породить свободу нищенства, которая повсюду бывает самым худшим видом рабства.
