На Мещерских лежал резкий отпечаток аристократического рода, к которому они принадлежали, и у Константина Петровича, с его историческими наклонностями и невероятным интересом к древности, с его уважением к державным традициям, генеалогический чертеж владевших исконно русским краем князей вызывал в прошлые времена скорее не человеческий, а научный интерес. Кем только не были Мещерские! И военными, и чиновниками, и литераторами, и придворными. А князь Элим, атташе в Париже и камер-юнкер, привез в Петербург известного журналиста Леве-Веймара к Пушкину за несколько месяцев до роковой дуэли. Заглянув после личного знакомства с Владимиром Петровичем в «Бархатную книгу», Константин Петрович выяснил, что нынешние Мещерские числят предком ширинского князя Бахмета Усейновича, засевшего в Мещере в 1298 году. Не каждый знатный петербуржец или москвич имел столь продолжительный родословный стаж! Сына Беклемиша при крещении нарекли Михаилом. Целый век они не выпускали Мещеру из ухватистых, цепких и жилистых рук. В XVI и XVII веках обрусевшие князья успешно делали военную карьеру. Полковые и городовые воеводы верой и правдой служили царям. Несогласных с Москвой новгородцев и псковичей в 1650 году кроваво усмирил князь Никифор Федорович. Князь Платон Степанович шесть лет правил Малороссией — с 1769 по 1775 год, затем, завоевывая благосклонность столицы, рьяно исполнял обязанности наместника казанского, симбирского, пензенского и вятского. В конце века он опять занял кресло казанского генерал-губернатора.
Род Мещерских был разветвлен. В 5-й части родовой книги Калужской, Костромской, Курской, Санкт-Петербургской, Московской, Тульской, Черниговской и Полтавской губерний можно найти многочисленных представителей гордого клана. Но это еще не все! Владимир Петрович имел счастье быть внуком Николая Михайловича Карамзина. Его мать Екатерина Николаевна — дочь великого историка. Вот что вызывало острый интерес, и не у одного Константина Петровича.
Князь тоже окончил Училище правоведения, культивировал сперва, даже в частной жизни, традиции второго после Лицея в Царском Селе классического учебного заведения и начинал службу неплохо. Недолго, правда, проработал полицейским стряпчим и уездным судьей в Санкт-Петербурге. Вскоре перешел в Министерство внутренних дел на должность чиновника для особых поручений. С годами получил камергерский ключ и попросил причислить его к Министерству народного просвещения. Но официальная карьера никогда не была главным делом жизни умного, развитого и способного потомка Карамзина. Главным оказалось литературное ремесло, которым он владел блестяще. Княжеская репутация, составленная из разнородных, часто не соответствующих реальности элементов, погубила его творчество в глазах пресыщенных читателей. В советские времена писания Владимира Петровича или замалчивали, или клеймили, не прибегая к доказательствам. А между тем издатель «Гражданина» и нескольких других газет и журналов сам был превосходным автором романов — остросатирических, созданных со знанием основ труднейшего художественного жанра, в России мало из-за цензуры распространенного, — любопытных и достаточно правдивых мемуаров и журналистских корреспонденций, материал для которых он черпал на месте событий. Репортажи из воюющей Сербии — чтение захватывающее и… неожиданное. В неожиданности полезность и для современного читателя, которому не безразличны отношения сербского и русского народов: ведь Белград дважды втягивал Москву в войну.
Вот какой человек воскликнул, завидев Константина Петровича, входящего в приемную залу:
— Наконец-то вы здесь, среди нас! А я заждался!
Взяв Константина Петровича под руку, он провел гостя, плавно раздвигая толпу и огибая сидящих, к стоявшему у белой колонны человеку — немолодому, показавшемуся Константину Петровичу костистым и хрупким одновременно, одетому в зеленоватый сюртук, довольно поношенный, что подчеркивали мягкие складки брюк, тщательно отглаженных, и до блеска начищенная обувь. Франтоватый ее фасон и зеркальный глянец обладали каким-то скрытым смыслом.
— Это мой Достоевский, — сказал восторженно князь, — мой, мой друг! И первое лицо в «Гражданине»!
Достоевский несколько неожиданно для Константина Петровича и порывисто выбросил руку, будто зная заранее, что последует до конца жизни за крепким рукопожатием:
— Господин Победоносцев?! Я весьма наслышан и очень рад. Очень! Не ошибаюсь — Константин Петрович?
Протягивая и задерживая ладонь, сухую, горячую, и, глядя немного снизу вверх, он произнес:
— Давно и с интересом ждал нашего знакомства. Очень, очень рад!
