В свете этого нельзя переоценить тот факт, что Николай Рубцов нашел подлинное признание в московском поэтическом кружке, о котором шла речь. Друзья, понимавшие ценность его творчества, стали играть весомую роль в литературных кругах после гибели поэта. Они сумели помочь Николаю Рубцову в 1964–1965 годах опубликовать многие свои лучшие стихотворения в московских журналах и издать в 1967 году книгу «Звезда полей», за которой последовали другие, но они не имели тогда возможности добиться, чтобы признание поэта стало по-настоящему широким.
И жизнь поэта складывалась, прямо скажем, нелегко; поэт, по существу, скитался между Никольским, Вологдой, Москвой и другими городами, не имея к тому же никакого надежного заработка. Он меньше, чем кто-либо, был склонен жаловаться на жизнь, и все же горечь подчас прорывалась.
В конце 1968 года он пишет секретарю Вологодского обкома КПСС В. И. Другову о своей жизни за предыдущие пять лет: «Снимал „углы“, ночевал у товарищей и знакомых, иногда выезжал в Москву… В общем, был совершенно не устроен». Письмо это Николай Рубцов, кстати сказать, все же не отправил по назначению. Но благодаря усилиям своих вологодских друзей летом 1969 года он наконец получил квартиру, в которой прожил последние свои полтора года.
В конце того же 1969 года была издана его книга «Душа хранит», а на следующий год — новый московский сборник «Сосен шум». Поэт подготовил к изданию еще одну книгу — «Зеленые цветы», но она вышла в свет уже без него…
19 января 1971 года Николай Рубцов во время тяжкой ссоры был убит женщиной, которую собирался назвать женой.
Николай Рубцов с присущей истинным поэтам таинственной чуткостью предсказал свою гибель:
Он погиб именно в день Крещения. Но еще более поражает другое его стихотворение о близящейся смерти:
Не знаю другого примера в истории литературы, когда поэт
Возложение всей вины на самого себя присуще высшим нравственным традициям русской поэзии. И все же оно высказано с такой решительностью впервые.
И это воплощает глубокий смысл. Сын призван не только удержать на достигнутой духовной высоте отцовское наследие, но и хотя бы прикоснуться к новой, неведомой высоте.
Эти внешне безыскусные (да, только внешне) строки Николая Рубцова с несомненностью являют собой не зарифмованное высказывание, но
Николай Рубцов стал истинным наследником великой русской поэзии не потому, что прочитал и изучил ее, но потому, что он смог заново открыть ее неиссякаемые истоки в самых недрах обычной, повседневной жизни своего времени, в ее темных глубинах.
Подлинная суть традиции заключается не в том, чтобы идти путем предшественников, но в том, чтобы проложить свой собственный путь так, как они прокладывали свои пути.
По сути дела, бесплоден путь, которым пытались идти некоторые современники, мечтающие, что о них когда-нибудь скажется: «Они из поздней пушкинской плеяды». Не может быть никакой «поздней» пушкинской плеяды, ибо эта плеяда прекрасна и вечна именно и только в своем собственном первородстве. Цитированные строки о «плеяде» похожи на недавнее заявление одного стихотворца о том, что ему особенно хорошо пишется-де в пушкинском Михайловском! Такое иждивенчество (если не сказать еще резче) явно противопоказано поэзии. Николай Рубцов хорошо писал не в Михайловском, а у ледяных болот своего Никольского, — хотя и не забывал того, что свершилось в Михайловском.
Замечательное свойство поэзии Николая Рубцова — небывалая цельность в восприятии классических традиций. Даже крупнейшие предшественники Рубцова в отечественной поэзии, Заболоцкий и Твардовский, исходили в своем творчестве прежде всего из одной определенной линии в классическом наследии. Для Заболоцкого решающее значение имела тютчевская традиция, для Твардовского — некрасовская.
