Шутки шутками, читатель, а ведь мне до щемящей боли всегда бывает жаль несчастных покинутых женщин. Скорее всего потому, что я сам ужасный подлец в этом отношении. Но, с другой стороны, что здесь можно поделать? Ничего. Так не о чем тогда и сокрушаться и некого жалеть.
— И что же, — спросил я, — он здесь не живет?
— Да заходит.
— Как же так?
— Все Тамара привораживала. Красотка!
— Но она же, по-моему, дура…
— Ну и что? — подхватила Сара с готовностью и, взглянув на меня, что называется, испытующе, добавила: — а Коля по–твоему умный?
Всегда странно бывает обнаружить в человеке совсем не то, что привык о нем думать. Раньше я представлял себе Сару довольно плоско, как–то очень поверхностно (ни разу даже с ней по–человечески и не поговорил), и вот теперь этот срыв проявил мне ее глубину. Я подумал, что Сидоров просто дурак ненормальный (что и подтверждается отчасти его поведением в ту достопамятную ночь), — ненормальный, раз предпочел своей жене эту вертлявую пустышку. Ну если б не Томик! — я бы понял его может быть, а тут… Да еще ведь как официально: «бросил!» И еще я подумал, что до знакомства со мной Сара иначе отнеслась бы к поступку своего Коли. Для нее это была бы, наверно, трагедия — несомненно трагедия! — теперь же ей просто обидно. Да и уж как не обидно? — конечно обидно, мои богинеподобные чтицы! — а если бы ваш бы козел бы да вас бы вот так вот бы бросил — ради какой–то там Лядской?
После многозначительного взгляда Сидоровой, после ее слов, я понял, что она не слишком переоценивает своего муженька и спросил:
— Так что ж ты теперь собираешься делать?
— Что делать? — все останется по–прежнему, пока он ей не надоест. Или она ему. А там я увижу, что делать…
— И давно это?..
— Знаешь, давай поговорим о чем–нибудь другом.
Впрочем, чувствовалось, что Саре очень хочется поговорить о том, что она сделает, когда Николай к ней вернется. Она сейчас предвкушает тот момент, когда он вернется размякший — и!!! И как сейчас она травит свою наболевшую рану! Но нет! Нет, читатель, хоть я прекрасно понял, что это ее: «Знаешь, давай поговорим о чем–то другом», — было приглашением говорить именно о семейной их драме, — хоть я это и понял, но совсем не хотел продолжать разговор в том же духе. Напротив, я как раз хотел его переменить, ибо, во–первых, и сам был слегка виноват в происшедшем (потому что не мог же наш Сидоров ничего не заметить в ту бурную ночь, или, по крайности, он не мог не заметить в жене перемены, происшедшей от нашего с ней столкновенья, — заметил, конечно, и бросился… просто отдался, томящейся Томочке Лядской), — а во–вторых, не для таких разговоров сюда я пришел. Я хотел разузнать кое–что о себе.
И я приблизился к Саре, обиженной сразу на весь белый свет — на меня, на себя, на Сидорова, на Томочку — сочувственно взял ее за руку… Искра проскочила меж нами.
Сегодня я был что–то слишком наэлектризован, — уже обнимая троллейбусную контролершу, пустил в нее искру и вот вдруг опять. Почему? Во всяком случае я сказал Саре:
— Ты заряжена прямо как лейденская банка. Почему?
— Не знаю, — ответила она, потирая место, в которое ударила моя маленькая молния. — Это скорей похоже на историю Зевса с Дионой.
Она взглянула на меня, и я увидел, как тлится затаенный огонь в ее бархатных глазах. Очень удачно я поступил, коснувшись ее руки, — пустяк, а напряжение спало, и она улыбается, и обиды забылись, как будто…
— Зевс и Диона?
— Это миф, — сказала она, — о рождении Афродиты.
— Я знаю другой миф: там Уран все никак не мог насытиться своей супругой Геей, так что не позволял ей даже рожать, и один из потенциальных детей за это отсек «родителю милому член», правильно? И он, этот нетленный член, упал в море, вздыбилась пена, из которой и возникла Афродита. Так?
— Почти, — улыбнулась Сара, — но это миф о рождении Афродиты Урании. Крон, отец Зевса, оскопил Урана… А та Афродита, о которой говорю я, называется Пандемос — общенародная. Она приходится чуть ли не внучкой Урании. Зевс полюбил Диону, морскую богиню. Он метнул в море молнию, и Диона родила Афродиту, то есть любовь.
Вот оно как, читатель, — забавно! Значит, я породил в нашей Саре любовь? Неплохо! Во всяком случае, такой разговор уводил от семейных скандалов и мог что–то мне прояснить. Продолжим его:
— Но как это можно понять, что любовь рождается как результат оскопления?
— Так ведь то — небесная любовь. Платоническая. Платон много рассуждает об Урании, отличая ее от Пандемос — «пошлой», как он говорит.
Да, — подумал я, — ты, матушка, совсем забурилась в своего Платона: уже и не понимаешь, что говоришь. Ибо, читатель, — Сара, сама же сказавшая только что мне, что мы — Зевс и Диона, — говоря это, очевидно, имела в виду только эту вот искру, проскочившую между нами, и совершенно не воспринимала эротического подтекста, на который я, как всегда, только и реагировал. Так, по крайней мере, мне показалось, и я подумал: вот что значит потонуть в книгах! — и спросил:
