— Так это, когда у нас в газетах пишут о всенародной любви, имеют в виду Пандемос?
Она улыбнулась моей натянутой шутке и сказала:
— Рождение Афродиты Урании — это космогонический акт?
— Какой–какой акт?
Очень хотелось расшевелить ее, заставить осознать, что она говорит, поэтому я слегка балагурил и придирался к словам.
— Космогонический, — отвечала она, покраснев, — отделение неба от земли, даже скорей — отсекание. Жена Урана — Гея, то есть земля. Когда они разошлись, возникло пространство, в котором поместилось все сущее, а вот акцию разделения осуществил Крон.
Ах, все–таки акцию, — подумал я, подхватывая:
— Крон, то есть, фактически, олицетворенное время? Ну, тогда понятно, почему в результате родилась Афродита. Ведь иначе бы небо и земля окончательно разошлись, и мир бы разрушился. А так — любовь держит их как-то связанными, она деталь конструкции этого мира — пространство этого мира.
— Но точно так же можно было бы сказать, — возразила Сара, — что она сопрягала их вместе, когда они еще не были рассечены, а потом высвободилась.
— Это все равно.
— Может быть. Я просто хотела сказать, что время с серпом созидает любовь, но оно же ее разрушает.
Это потому, — подумал я, — что ты никак не можешь забыть обид, нанесенных тебе мной и Сидоровым. И правда, читатель, как я ни старался, наша беседа протекала под знаком обиды.
Говорила она все-таки не очень заинтересованно, а вот я, надо заметить вам, вдруг увлекся, вспомнив свои ночные размышления об одностороннем мире. Я сказал:
— Ты знаешь, наверное это устроено так, Афродита — пространство, а Кронос — время. Они дети неба, но матери у них разные, у времени — земля, а у пространства — море. Причем, характерно, что именно время отделило небо от земли. Ведь мать времени именно не море, а земля с ее периодическим цветением. Ведь время можно мыслить только как периодический процесс, как вечное возвращение в себя… — так говорил я, а сам, кстати, думал: И Бог создал время (берейшит — «в начале» — указание на время) раньше всего — раньше неба и земли, которые ведь могут считаться небом и землей только после отделения друг от друга этим «началом»; — и на земле отпечатком серпа времени будет потенция к периодическому цветению, а на небе — цветение светил, — так думал я, продолжая говорить Саре следующее: И если, например, Кант считает, что время мы не можем выразить иначе, как пространственно, а Энштейн и вообще не отделяет пространство от времени, то этим они высказывают ту же мысль, что и ты, когда говоришь, что любовь (пространство) в своем зачаточном состоянии соединяла Урана и Гею и только после оскопления Урана высвободилась при содействии Кроноса. Ибо ведь выходит, что время (Крон) является условием порождения любви, а любовь — условие порождения времени. Значит, получается: они как бы однояйцевые близнецы, которые фактически содержат друг друга в себе. Но Афродита все–таки старше, первее, важнее, ибо без нее не было бы и Крона. А вот пространство без времени можно помыслить. Любовь больше или, как скажет Дант: «Любовь, которая движет Солнце и другие светила»…
— Ну, это уже в другом смысле, — сказала Сара, и я спустился с неба на землю.
— В другом?
— Впрочем, возможно… все здесь зыбко. Ведь вот ты, сам того не зная, говорил об Афродите и Кроне как об Изиде и Озирисе. И потом это яйцо…
— Яйцо?
— Ты сказал: «однояйцевые близнецы»…
— Ааа? Да–да.
— Другой миф: на землю упало яйцо, и из него родилась Афродита. Мировое яйцо.
— Яичко упало и разбилось. Плачет дед. Плачет баба. А курочка Ряба кудахчет.
— Вот–вот! Из скорлупы — небо и земля. Разбивание яйца — космогонический акт. Отделение неба от земли, создание вселенной.
Что это она все акт да акт — одни разговоры, которые хоть и полезны, поскольку отвлекают Сару от мрачных дум, однако мне никакой пользы не приносят. Никакого света не проливают эти разговоры о космогонических актах на мою судьбу, которая, чувствовал я, как–то должна быть связана с неким актом, происшедшим однажды на поэтическом вечере.
Время шло, поддерживаемое этой болтовней — о любви, в сущности, — я уже стал уставать от слишком ученых разговоров, касающихся только судьбы вселенной, но — не моей собственной. И я уже хотел уходить, уже посмотрел на часы, сделал движение подняться, когда Сара сказала:
— Но ведь есть и другие представления о космогоническом акте.
Это значит, читатель, что она не хочет меня отпускать, что ей нужен, бля, собеседник, что она боится остаться одна, что она все же
— Другие?
— Да, у тех же греков, но более поздние…
— Какие? — нехотя спросил я, глядя сверху в окно — вниз, туда, где ходили люди и бегали собаки.
— Демиург творит мир при помощи своей мудрости, то есть, в сущности, — Афины Палады, и, например, в эллинском религиозном культе, небо это пеплос — покрывало, вытканное Афиной…
