— Да, — злорадно протянул он. — Обидно тебе, конечно. Вы с Храповицким петушиные бои из-за нее устраивали, носы друг другу разбивали. А я все по-мирному решил. Сунул ей десятку баксов, и сразу у нас любовь приключилась. Знаешь, как стонала? Спасу нет! Аж колхозники из деревни прибежали, думали, воздушную тревогу врубили, война началась. А это между нами страсть такая была, африканская.
— Ты врешь! — прохрипел я. — Ты всегда врешь!
— Зачем мне врать? Деньги-то — ого-го, какие! Да за десять тысяч долларов я бы сам кому хочешь дал. Только мне не предлагают, — он вздохнул. — Кстати, может, ты мне протекцию устроишь? У тебя же полно девок знакомых. Вот бы и сосватал. Или даже объявление тисни в газете. Интеллигентный молодой мужчина, это, значит, буду я, полюбит девушку от шестнадцати до пятидесяти лет за умеренное вознаграждение. В скобках: десять тысяч долларов. Платить можно в рублях, по курсу.
В таком роде. Ты запоминаешь? И фотографию помести. Мою. А хочешь, свою.
Не в силах терпеть этот бред, я вновь замолотил в дверь.
— Открывай! — кричал я. — Или я замок отстрелю!
— Стреляй! — равнодушно отозвался Виктор. — Дверь все равно пуленепробиваемая.
Я опять зашелся в проклятьях.
— И ругаться матом на меня не надо, — продолжал он. — Мне это совсем не нравится. Вот обижусь на тебя и улечу куда-нибудь в Лондон. Что ты здесь один будешь делать? Без бабок, без связей? Кому ты нужен? Как ты станешь Храповицкого вызволять без меня, а?
— Ты не хочешь его вызволять! — выпалил я. — Не собираешься!
— Конечно, не хочу, — согласился Виктор. — А зачем? Сидит он себе сейчас в камере тихонько, как мышка. Ему сухарик принесут, он сухарик погрызет. А вытащишь его, даже спасибо не скажет. Сразу начнет значимость свою показывать. Не хочу.
Его циничная откровенность была для меня ушатом ледяной воды. Я невольно понизил голос.
— Ты предал его! — громким шепотом произнес я. — Ты всех предал!
— Ничего подобного, — возразил Виктор. — Геройски держу оборону! Стою, блин, насмерть! Хотя мне охота упасть,— он саркастически хмыкнул. — Ты же меня спросил: хочу ли я его вытаскивать? Я тебе честно ответил: нет, не хочу. Но буду. Потому как выбора у меня нет. Если его там оставить, можно весь бизнес потерять, а это еще хуже, чем свободный Храповицкий, даже в паре с тобой. Так что дедка за репку, а ты, стало быть, за дедку. Привыкай, брат, выполнять мои приказы. А иначе и Храповицкому навредишь, да и сам сядешь.
— Я не верю тебе!
— А ты проверь, — легко отозвался он.
Возможности проверить его слова не существовало. Он знал это.
— А раз других вариантов у тебя нет, значит, терпи, — поучительно проговорил Виктор после паузы. — Потому что только двое нас осталось: ты да я. И нет у нас никого роднее друг друга. Понял? И знаешь что? — спохватился он, и в голосе его зазвучали новые капризные нотки. — Шел бы ты домой. Надоело мне твои оскорбления выслушивать. Спать я хочу. А то заявился без приглашения, разорался не по делу под моей дверью. Грубит мне. Что соседи обо мне подумают? Я человек уважаемый, мне скандалы ни к чему. Ступай, ступай. А то я милицию вызову.
Я услышал звук удаляющихся шагов. Пару раз я еще стукнул по двери, вдавил звонок, но, не дождавшись ответа, бросил. В одном он был прав: рассчитывать сейчас я мог только на него. От этого пьяного, злого, ненадежного человека зависела судьба Храповицкого, да и моя собственная.
Под сочувственными взглядами охраны я отошел в сторону, сел на ступеньки и обхватил голову руками.
Высокопоставленные столичные чиновники, отправляясь в глубинку, полагают, что дарят ей праздник, подтверждение чему видят в радушных застольях и щедрых подношениях. На самом деле начальственные нашествия на провинцию сродни стихийным бедствиям, то есть аборигены, как правило, выживают, но иные по три дня лечатся водкой. Тут, впрочем, все зависит от того, кто именно приезжает.
Девятого ноября, в четверг, к нам прибывал президент Российской Федерации Борис Николаевич Ельцин, лично. За всю историю губернии главное лицо государства впервые удостаивало ее визитом. Область неистово готовилась к встрече, ажиотаж царил невообразимый.
С конца октября начали лихорадочно красить облезлые фасады и латать разбитые дороги. Дымящийся асфальт засыпали прямо в лужи или на мокрый снег. Работы велись, разумеется, днем, и в городе тут же образовались чудовищные заторы. Количество аварий резко возросло, озверевшие гаишники удвоили поборы. В официальных учреждениях шло одно совещание за другим: строчили отчетные доклады и предложения. В преддверии великого события никто не желал заниматься рутиной, и мелкая услуга, за которую обычно брали коньяком и конфетами, взлетела в цене до тысячи долларов.
