— В Питер.
— Ну, в Питер так в Питер… Есть там кто-нибудь, кому довериться можешь?
— Не знаю. Пока не знаю, — честно ответил Варяг.
— Ну так я дам тебе адрес… Есть у меня парень один, он мне вроде сына. Поможет во всем. Ему можешь доверять. Как мне.
Он посмотрел на Елену, которая молча, с покрасневшими глазами сидела за столом.
— Отец, — неожиданно прервал тягостное молчание Варяг, обратившись к старику с просьбой: — Исповедуй меня! И благослови…
Взгляд Потапа посуровел. Он, видно, чрезвычайно серьезно воспринял эту просьбу.
— Ты и вправду хочешь исповедаться, сын мой?
— Да, отец Потап, — Варяг смиренно склонил голову.
— Хорошо, будь по-твоему. Пошли в часовню.
Варяг удивился, но виду не подал и последовал за стариком в лес. Часовня располагалась шагах в двухстах от дома, была окружена густыми кустарниками, так что ее из окон и видно не было. Потап отомкнул большой черный амбарный замок, висевший на железных петлях, толкнул дверку и пропустил Варяга внутрь.
Пахло сыростью и ладаном. В углу в кромешной тьме теплилась тусклая лампадка. Потап зажег две свечи, осветившие маленькое помещение. На стене Варяг приметил две иконы и большой золоченый крест.
Потап повозился во тьме и вернулся к Варягу облаченным в стихарь. Теперь было видно, что Потап — священник. Старик положил Варягу на голову епитрахиль и вполголоса прочитал разрешительную молитву.
— Слушаю тебя, сын мой.
— Я немало нагрешил в жизни, отче. Я убивал. Из-за меня погибли люди.
— Ты убивал невинных и беззащитных?
— Нет, отче, я убивал, спасая свою жизнь.
— В чем еще заключаются твои грехи?
— Я хотел жить по правде.
— А в чем заключается твоя правда?
— Я не верил, что жизнь избранных заслуженна, и старался сам жить не хуже избранных. Я пытался позволить прочим жить не хуже избранных. Я хотел, чтобы сильные и слабые жили по своим возможностям, а не по прихотям судьбы.
— Ты верующий, сын мой? — Варяг задумался на мгновение.
— Пожалуй, да. Но в церковь не хожу.
— Важно, чтобы господь был у тебя в душе, — наставительно заметил отец Потап. — Но скажи мне, почему же ты не чтишь заповеди Христовы? Одна из них гласит: не укради!
— А разве можно считать за воровство то, что я забираю неправедно заработанное и потом раздаю несчастным и нуждающимся?
— Кому же?
— Своим братьям, попавшим в беду. И к тому же я себе ничего не беру. Я всего лишь хранитель казны.
— Странно ты рассуждаешь, сын мой. Но, может быть, и в твои словах есть правда, не мне судить, пусть тебя рассудит Господь. В чем бы ты хотел еще покаяться?
— В том, что мало сделал для своих братьев. — Потап вздохнул. Похоже, ему было не по душе то, что он услышал от законного вора, но долг священника обязывал его принять покаяние.
— Понимаю твои благие помыслы, сын мой, — сдержанно сказал отец Потап и перекрестил его.
Беспалый шел на встречу с Колей — Николаем Ивановичем. В отличие от надменного генерала Артамонова, загадочный Коля был весьма предупредителен и подробно объяснил подполковнику, как его найти в Москве. Коля, видимо, собирался принимать гостя в неофициальной обстановке. Прямо он об этом, разумеется, не сказал, но дал понять, что их встреча состоится «вдали от посторонних глаз и ушей». Беспалый сразу смекнул, что Коля из «комитета», по-нынешнему — ФСБ. Он и сам не мог объяснить, почему он так решил, но в поведении Коли было что-то такое неуловимо-характерное для повадок штатного кагэбэшника, что Александр Тимофеевич раскусил его сразу. Размышляя о своих телефонных разговорах с Калистратовым, Беспалый выстроил в уме нехитрую схему: Калистратов и Коля играют за одну команду, но только Коля — это основной состав, а вот Калистратов, похоже, переведен в запас…
Коля ждал его в 19.00 в кафе «Парус» в парке Дружбы на Речном вокзале. Это было удобно: Александр Тимофеевич расположился в общежитии МВД на Фестивальной улице — совсем недалеко от места встречи. В общежитии жили московские менты-«лимитчики», временно переведенные в Москву для несения патрульно-постовой службы и для охранных мероприятий. Да только их «временный» перевод, как все временное в России, с годами превратился в постоянное жительство. Чему менты, а точнее, ментовские жены, были очень даже рады, невзирая на походное, чемоданное житье-бытье в общаге.
