Сбросив ботинки, Клим взобрался на ещё тёплый матрац и, не раздеваясь, рухнул лицом в подушку. Матрац ёрзал под ним из стороны в сторону, повторяя движения раскачивающейся лодки. «Как здесь можно уснуть?» – подумал он, пытаясь прижать матрац к стене.
– Кто знает, что шкварчит на плите у Мартина? – поинтересовались внизу.
– Я знаю, – снова похвастался осведомлённостью радист. – Говяжьи мозги. Консервированные говяжьи мозги. Кажется, он хочет сделать из них жаркое.
– Только не мозги! – взмолился Олаф. – У меня с ними связаны отвратительные кулинарные воспоминания, – он сделал паузу, но никто не стал расспрашивать, что там на него накатило, однако Олафа это ничуть не смутило, и он привычно затянул, гнусавя в нос: – Случилось это у нас с командиром Ваттенбергом ещё в начале войны.
– Да чтоб тебя!.. – застонал Вайс.
– Самоходная баржа, а мы по ней из орудия! – не обратил на него внимания Олаф, и для пущей убедительности прищурил глаза и таинственно простёр руки, как гадалка над магическим шаром. – Представьте, выпустили не больше пяти снарядов, а экипаж тут же на шлюпки и дёру. Тогда мы, раз такое дело, решили посмотреть, чего они везли. Баржа на плаву, и не думает тонуть, мы – на плот и к её борту. Оказалось, ничего интересного – руду она везла. Тогда мы пошли порыться по каютам. Я первым делом на камбуз. Запах вкусный оттуда тянулся. Зашёл, а повсюду сэндвичи валяются. Наш снаряд точно в дверь камбуза угодил. Вокруг дым, бардак, стёкла битые, плита перевёрнутая. Я один сэндвич подобрал, ничего, вкусный, только приправа сверху странная – слизь мутная. Съел ещё один. С собой в карманы прихватил. А потом в углу кока нашёл. От его вида вывернуло меня как жбан с дерьмом. Только тут понял, что на сэндвичах красовались его мозги.
Дым, мозги, баржа – проплывали перед глазами не увязывающиеся в единую картину фрагменты. Клим проваливался в бездну, и ничто не могло остановить его падение. Ни ползающий вдоль койки матрац, ни капающая из трубы над головой вода. Через секунду он уже крепко спал.
Шторм продолжался ровно три дня. Час в час. Откуда он взял такую точность, Клим не понял, но Шпрингер сказал так уверенно, что он сразу ему поверил. Хотя эти три дня показались месяцем. Всплывали теперь только по ночам, и то наскоро заряжали аккумуляторы, проветривали лодку и снова уходили на глубину. Шпрингер объяснял это тем, что недалеко берега Шотландии. «Когда плыли по поверхности, – поучал он Клима, – то Штарк дежурил у пеленгатора радиосигналов «Наксос», чтобы вовремя засечь работу локатора самолёта или эсминца. Так засечки у него шли отовсюду».
– Сейчас мы пескари, оказавшиеся в кишащем щуками озере, – громко произнёс Шпрингер.
Спорить с ним никто не стал. У Олафа не нашлось подходящего из жизни эпизода, а Сигард – редкий случай – согласился с молодым матросом на все сто процентов.
– У нашего кэпа зудит под хвостом, как у быка на пастбище, – проворчал он, нехотя соглашаясь.
Завернув на животе майку, как кенгуру сумку, в кубрик боком протиснулся механик Майер. В сумке у него пряталась пара десятков яиц и половина буханки чёрного хлеба с обрезанными краями.
– Разбирайте! – выпятил он живот. – Мартин сказал – это последние. Каждому выходит по три штуки. Когда выходили в море, я на варёные яйца смотреть не мог, а теперь – десерт.
– Когда такое было, чтобы у нас освободился второй гальюн? – поддержал Майера Сигард. – Я уж к нему и дорогу забыл, потому что он вечно забит ящиками с консервами.
– Всё меняется, – почувствовал свой шанс Олаф. – Перемены, перемены…
Прервать его было некому, потому что все уже сидели с набитыми ртами и швыряли скорлупу в пустую консервную банку. Олаф ликующе потёр руки.
– Кстати, о переменах. Помню своё первое увольнение в Лорьяне. Мы тогда только-только взяли Францию. И без брехни, скажу я вам, французы были нам очень даже рады. Мы прекрасно друг друга понимали, изобретя свой язык – что-то среднее между немецким и французским. О, Франция! Французская кухня, французские вина, французские девушки! Жизнь была прекрасна! Французы жали нам руки, обнимались, в нашу честь проводили лошадиные скачки и праздничные салюты. Владелец кафе недалеко от порта распевал с нами немецкие песни. Бутылка хорошего вина у него стоила дешевле нашего пива. А шампанского я выпил столько, что хватило бы принять ванну. Но когда в сентябре прошлого года эти лягушатники почувствовали, что со всех сторон нас обложили враги и лодки скоро из Лорьяна выпрут, то тут же вспомнили, что мы их оккупировали. Я впервые это ощутил на собственной шкуре, когда вернулись из похода, а отель «Моряк Хайни», где обычно размещали нашу команду, уже охранялся полицией. Хозяин кафе, как только увидел нас на горизонте, так сразу закрылся, а когда перед выходом проверяли лодку, то в цистерне пресной воды обнаружили дохлую собаку. Мне всегда долдонили, что перемены к лучшему. Чёрт бы побрал тех умников, пусть вернут мне то, плохое, что было раньше!
Выговорившись, Олаф молча отломил кусок хлеба и, подняв на свет, проворчал:
