В большом смятении духа пришла она на могилу в последний раз. В узелке, куда запрятала нехитрые пожитки, главное богатство — томик Шиллера, певца «бури и натиска». Вспомнила Фиму, который утонул в Волге, маму... Маша стала на колени, словно винилась, что не уберегла малыша. Со смертью Фимы из жизни ушел еще один близкий человек. Фима, подобно солнечному лучу, освещал все: и деревья становились прекраснее, и трава — зеленее, и небеса — выше, и чайки в белоснежных оперениях — параднее, и убогая комнатенка — просторнее. Фима — сама жизнь. Разве можно забыть его руки, которыми он обхватывал ее за шею, терся курносым носом о щеки и почему-то закрывал глаза! Маша от этой нехитрой ласки становилась счастливой, расправляла плечи, голову поднимала повыше и силы в душе ощущала необъятные. Как часто они сидели в укромном местечке на берегу Волги и до боли смотрели вдаль, и будущее казалось таким же безбрежным, как и волжские просторы. И Фимы не стало. Река, которую он самозабвенно любил, взяла его. На реке тонула девочка, мальчик кинулся спасать — и его не стало. Очевидно, попал в водоворот и не справился с течением. После похорон брата Маша лежала несколько дней — не пила, не ела. Она хотела умереть, смысла жизни не видела, былая цель — благополучие брата — утонула на дне реки. Страшные мысли бродили в ее голове.
Нет, нужно уйти из этого города, где она узнала одни несчастья.
Маша поправила цветы на могиле. Еще раз низко поклонилась и пошла, не оглядываясь. Боялась: мужество оставит ее — так и будет прозябать в слободке и жизни не увидит. Нет, вперед и вперед.
На рекламной странице журнала «Нива» за 1894 год были изображены две красавицы. Одна во весь рост, закутанная с головы до самых пят пушистыми волосами. Другая плела косу в руку толщиной.
Та, что закутана с головы до ног волосами, была нарисована художником в неестественной позе, руки были выброшены вперед, копируя статуи городского парка. Волосы напоминали золотой дождь, да и вся картинка — словно плохая декорация местного театра. В другом углу рекламной страницы это же лицо появилось снова, только увеличенное в несколько раз. Кукольное. Бездумное. Старательно выписанные глаза, поражавшие, по мнению художника, негой, и волосы — главное достоинство портрета. Обе рекламные дамы жили с единственной целью — носить волосы и ухаживать за ними. От одной дамы к другой шла лента с надписью на французском языке — Melle Dass. Интересно, кто бы осмелился рекламировать чудо косметики без ссылки на французскую парфюмерию. Над головами красавиц крупным шрифтом сверкало: «Волосы и уход за ними» — реклама безвредной растительной краски для волос под названием «Краса гарема». Разумеется, как во всякой серьезной бумаге, в рекламе был и постскриптум — достигнута возможность снятия темных пятен с волос, являющихся результатом окрашивания химическими красками, содержащими ляпис. А далее сплошная проза — стоимость 3 рубля, высылается почтой... Высылается также и брошюра «Уход за волосами» за две десятикопеечные марки.
Мария хмыкнула — реклама поражала ее глупостью каждый раз. Ба, над рекламой краски для волос новый медальон с красоткой, призванной очаровывать вас кожей лица. Впрочем, в волосах ей также не было отказано. Очевидно, она пользовалась краской «Краса гарема». Черным по белому писалось: «Идеалом женщины есть и остается березовый крем, приготовленный в лаборатории А. Энглунд». И далее пышное и цветистое описание достоинств крема.
Впрочем, чудеса косметики на этом не заканчивались. Рекламировался и грим фабрики Лемерсье. Правда, французская чудо-косметика производилась на Бутырской улице в Москве. Дела!
Мария перелистывала журналы, которыми были завалены столики в шляпной мастерской. Содержала мастерскую госпожа Постникова, купив ее с торгов у некой купчихи Торбухиной, а та, по преданию, приобрела ее у самой мадам Лямбуле, настоящей француженки, бежавшей из Франции с русским офицером. В городе мастерская на этом основании считалась французской и диктовала моды. В ней всегда толпились заказчицы и каждую неделю в окнах менялись модели. Модели также считались новейшими, полученными из самого Парижа.
Госпожа Постникова, которую заказчицы непременно называли «мадам Полина», оказалась грузной молодящейся женщиной. С заметными румянами на полных щеках. С накрашенными бровями. Маленькими хитрыми глазами и вечно сожженными от завивки волосами. Носила узкие платья с бесчисленными бантами и бантиками. Бантики на оборке платья, бантики по всему полю юбки, бантики на плечах, бантики в волосах. Единственно, чем они отличались друг от друга, — размером. Были они и прозрачными, и атласными, и муаровыми, и в полоску, и в горошек. Мода в руках разумной госпожи Постниковой сочеталась с бережливостью: платье оставалось одним и тем же, менялись только бантики да рюшки. И все должны были делать вид, что не узнают платья, что оно моднейшее и французское.
Мария поступила работать в шляпную мастерскую не от хорошей жизни.
В Поволжье разразился голод.