Куда… Отвечая Феде на этот вопрос, Лика ограничилась названием города. А вот себе ответить на него не смогла. Не знала, чем именно этот город стал для нее теперь. Знала одно: не зря говорят, что преступников рано или поздно начинает неудержимо тянуть на место совершенного преступления. Еще в конце весны, уезжая из прелестного приморского городка, Лика готова была поклясться себе, что никогда в жизни больше сюда не вернется. Ни под каким предлогом, ни ногой! А теперь не была уверена даже в том, что случайно решила съездить «на воды». По той же трассе, почти в те же края. И вот на обратном пути точно поняла, что просто не может проехать мимо, не завернув всего на денек в тот город, в котором переломилась вся ее жизнь. И невозможно было сказать, в худшую или в лучшую сторону. Да, она теперь была не преследуемой дичью, не забитой и затравленной особью второго сорта, способной даже на то, чтобы собой торговать. Теперь она была уважающей себя женщиной, зажиточным человеком, преуспевающим специалистом. Но если повернуть время вспять, смогла бы она снова решиться на поступок, помогший ей все это завоевать? Добравшись до городка и устроившись в одной из немногочисленных гостиниц, продолжающих работать даже зимой, Лика под сопение быстро уснувшего Феди долго сидела у окна. Смотрела в угнетающую черноту за ним, в мятущиеся под ветром голые скелеты деревьев, в виднеющееся за проспектом неспокойное море, словно поглощающее те редкие поздние огни, которые пытались в нем отражаться. И чувствовала, что в душе у нее творится что-то аналогичное: шторм и тьма. И резкий тоскливый ветер, способный выстудить до лихорадки. Анжелка… Яркая, самоуверенная. Она снова стояла перед Ликой, лицом к лицу. В последний день своей жизни, даже об этом не подозревая. Молодая, красивая. Полная сил и жизни. А потом все это уходило из нее в ванне, бурлящей от выдыхаемого воздуха и борьбы. Так быстро и неотвратимо. Снова увидев все это будто бы наяву, Лика обхватила руками лицо и застонала. Сдавленно, боясь разбудить Федю, но от этого не менее отчаянно. Теперь поздно было задумываться над тем, имела ли она право отнимать жизнь у другого человека. Потому что вернуть ее все равно было уже невозможно. И душу с руками от совершенного преступления уже не очистить. Так что теперь оставалось лишь сделать все возможное для того, чтобы ее никогда не разоблачили, как преступницу, и не упекли в тюрьму. Тюрьмы Лика боялась почти смертельно. Убогое существование в неволе — это, пожалуй, было еще хуже ее прежней жизни. Или нет? Ведь в той жизни ее вообще грозились убить. Но вместо этого, спасаясь, она сама стала убийцей… Так что же теперь? Только бы не тюрьма! Особенно после того, как она узнала вкус настоящей жизни. Так что в случае разоблачения Лика лучше сама на себя руки наложит. Да, страшно будет. Но она выберет для этого куда более быстрый и безболезненный способ, чем тот, который ей обещали коллекторы и который мог бы устроить Ванька. А если ее так никогда и не разоблачат, то наказание она все равно понесет. Уже несет, день за днем, такое, какого никогда не смогут назначить ей никакие судьи. Наказание совестью. И неважно, где это происходит, — в тюрьме ли или на воле. А Анжелку тот факт, что она попадет на нары, все равно уже не вернет. Ее уже никто не вернет. Дерзкую, красивую, молодую. Кровную Ликину сестру. В своих мыслях Лика тщательно избегала упоминаний об этом факте. И, лучше узнавая Анжелку по общению с ее друзьями и по прочитанным дневникам, не чувствовала с ней родства. Но тем не менее ведь так оно было на самом деле! Родная кровиночка, уничтоженная собственной сестрой в борьбе за место под жизненным солнцем. Снова оказавшись здесь, в этом городе, Лика как никогда остро вдруг осознала то, что она натворила. Когда она была здесь в прошлый раз, это осознание не смогло ее захватить, оттесненное более сильными в тот момент эмоциями — страхом, чувством близкой опасности, необходимостью действовать быстро и решительно, желанием скрыть все следы и спастись. А теперь… Теперь оно навалилось на нее, тяжелое и леденящее, как могильная плита. И не сдвинуть! Потому что сделанного не исправишь, как теперь ни жалей. Решаясь на свое преступление, Лика обдумывала его, готовила, как сложную многоходовку, чисто технически. Даже еще не подозревая при этом, что кроме действий будут еще и чувства. Что потом в ней проснется совесть и будет ее жечь. Иногда особенно мучительно, вот как сейчас.
— Лика, ты чего? — Федя незаметно проснулся, прошлепал к ней босыми ногами и положил руку ей на плечо. Неловко так, явно растерявшись. — Плачешь, что ли?
— Федька, — она обвила его обеими руками, прижалась к нему щекой.
— Что случилось? — он перенес ладонь с плеча ей на голову.
— Да нет, ничего. Просто за окном так тоскливо, до ужаса! («А еще я в этом самом городе маму твою убила! Убила!!! Я!!!»)
— Ну так чего тогда тут сидишь? Давно бы уже легла спать. Никак не могу понять, зачем ты вообще сюда завернула.
