— Ладно, мальчуганы вы мои, нельзя, так нельзя, — обреченно махнул рукой чекист. — Я тут подумал, может оно и к лучшему, может как раз барону и суждено, а нам нет. Такие страшные события впереди. Кто бы мог предположить, помыслить? Какой-то Сталин, полуграмотный абрек грузинский, я его видел пару раз, весь большевизм поставит дрыгом с ног на голову! Вот такому чингисханова печать в самый раз!.. Ладно, внук, давай прощаться. Ухожу, пора!
Где-то в небесной канцелярии, за краешком приподнятого, как чаша, неба эту ночь пометили в своих книгах, как Ночь расставаний. Увез в степь купчиху Обольникову безутешный Чижиков; ушел, скрывшись под синим плащом с капюшоном прокаженного, чекист Литовченко. Расстаться пришлось и со многими иллюзиями, заблуждениями, пустыми надеждами. Над Ургой поднималось утро, день обещал новые, невероятные приключения.
В штабе Азиатской дивизии во всю шли приготовления к объявленному Унгерном новому походу, теперь в советскую Россию. Беглецы из Совдепии уверяли, что власть большевиков висит на ниточке, надоел всем до чертиков их военный коммунизм с его продразверсткой, чекистским террором, обысками и реквизициями. Ниточку ножничками маникюрными перерезать и кончилась власть Красного Дракона. Нужен только с такими ножничками человек, а у барона не ножнички — тысячи сабель, дивизия готовых на все людей.
Чемоданное настроение перед дальней дорогой. Сердитыми шмелями непрерывно жужжали полевые телефоны, выстукивал бесконечные ленты телеграмм аппарат «Морзе», с бумажками приказов в руках носились по коридорам курьеры и адъютанты. На стенах красовалось несколько плакатов. «С наглядной агитацией у барона слабовато, нужен хороший политтехнолог, а то сплошной примитив, не цепляет…» — подумал Денис, разглядывая попавшие в Ургу остатки колчаковской пропаганды. Изображались в основном китайцы из интернациональных отрядов Красной Армии — украшенные где надо и не надо красными звездами, противные, клыкастые узкоглазые, издевающиеся над женщинами.
В кабинет к Унгерну уже насобиралась длинная очередь. Золотопогонные офицеры, бородатые купцы, гуртовщики, несколько монгольских князей, один из них с забинтованной головой. Увидев Дениса монголы встрепенулись, схватились за маузеры. «Ибикус! Шайтан!». Не обращая на них внимания, Тамара решительно направилась к столу затянутого в портупеи дежурного адъютанта. «Я графиня Окладская! Барон нас ждет!». Пока адъютант, молоденький поручик, елозил пальцем вверх-вниз по списку записавшихся на прием, выискивая услышанную фамилию, Тамара по-хозяйски отворила дверь в кабинет, быстро проскользнула туда сама и за руку втащила растерявшегося Дениса. Следом кинулся адъютант, но было уже поздно. Унгерн как раз закончил распекать кого-то по телефону и поднял на появившихся в кабинете глаза.
— Роман Федорович, ваше превосходительство, я их не пускал, а они… они… — обиженно залепетал поручик.
— Выйди вон, мальчишка! — прорычал на него барон. — Скажи всем, что на сегодня прием окончен. Я занят!
Дождавшись, когда за адъютантом тихонько закрылась дверь, Тамара подошла к Унгерну.
— Барон, начну без предисловий! То, что вы так ищите и в чем так нуждаетесь — у меня!
На синем сукне письменного стола заиграл всеми своими гранями белый халцедон печати-тамги. Казалось, что былая Чингисова мощь и слава, стремительно заполнив пустоты серого времени и безвременья, хлынула через край, разом смыла с лица этого мира гримасу скуки. Очутившись в руках барона и повинуясь его воле, печать прочертила пространство кабинета таинственным знаком похожим на латинскую S.
— Свое первое воззвание уже на советской территории, манифест порабощенным большевиками народам России я скреплю этой чингисовой печатью! — торжественно объявил Унгерн. — Завтра же в поход! Пойдем через земли урянхов, там в Самагалтайском дацане я найду третье, недостающее, сокровище Чингиса — Золотую Плеть. Все три главных отличительных знака Сотрясателя Вселенной станут мои, в моих руках соединятся, чтобы нести свет истинной веры дальше, вплоть до края Европы, к последнему морю.
Когда все в кабинете вернулось на свои места, а стены скрыли открывшиеся было дали, Денис тоже очнулся и вновь обрел способность соображать, правда, уже в каких-то новых, неведомых доселе форматах, пробило, проняло его чем-то насквозь. Все вместе — перестрелка на постоялом дворе, отданное Чижикову золото, Тамара, метаморфозы Извицкого — все это слилось в один сказочно яркий калейдоскоп и завертелось перед глазами. Сейчас он скажет барону Унгерну нечто, способное изменить ход истории. И будь что будет, вдруг и ему, Денису Лагоде найдется место в учебниках, хоть одним абзацем, даже примечанием хорошо, сноской. А получится, то в новом неведомом мире явит он людям новую философию, и запомнят его не кандидатом, даже не доктором наук, не профессором кислых щей и баварского кваса, а Мудрейшим из мудрейших, Умудренным мудростью мудрых…Почему нет?
