Он выделил Степану в подмогу несколько комсомольцев. И те проследили: в старом амбаре систематически шла пьянка, водку приносил Костин Кривой, продавал подешевле. Как потом выяснилось, воровал ее в Рыбном.
Получил Степан задание: арестовать Костина. Узнала про это одна Вера, но она так волновалась за мужа, что не вытерпела и поделилась об этом с матерью, ну, а мать — со мной. И теперь частенько, когда задерживался Степан, мы втроем, скрывая друг от друга, не спали ночами, лежали в темноте и тревожно ждали брата.
А Степан караулил у амбаров и на тропинке, что уходила в лес. Ночь была темной, бушевала непогода. Резкий ветер стучал в окно, пугал. Мы не спали. Лежали в темноте, притворялись, что спим, а у самих сердце надрывалось от страха, ждали Степана.
Первая не вытерпела Вера:
— Мамаша, спите?
— Засыпаю.
— Что-то ветер больно бушует.
— Непогода. Пора уж.
— Степы-то нет. Сердце подсказывает — быть беде.
Мать сердито:
— Не каркай. Спи. Степан сильный, себя провести не даст…
В это время громко хлопнула дверь. Наверно, входная.
Мы с тревогой прислушиваемся. Вот послышались медленные, тяжелые шаги… В притолоку тихонько постучали. Вера в одну секунду оказалась у двери, шепотом спрашивает:
— Кто?
— Я, Степан, открой.
Степан вошел не торопясь, тяжело ступая, и сразу сел на лавку. Мать засветила керосиновую лампу. Смотрим — у Степана голова забинтована. Вера охнула, стала бледная как мел, и медленно сползла на лавку, я за водой побежала, мать — к Степе.
— Что, сынок, с тобой? Жив ли?
— Жив, раз пришел, — отвечает Степан и Верку обнимает. — Чего испугалась? Костина взял. В район свез. А это… так… Не давался. А я стрелять не хотел. Да дружки еще… И Осечкина сдал, гад, дрался хуже Костина. Теперь спать. Устал. Голова трещит. А это в районе перебинтовали… Осечкин молотилку раздел, признался. Все с нее в воду побросал. Вот теперь и ремонтируй.
Подходил праздник — 16-я годовщина Великой Октябрьской социалистической революции. Нашу дружную пятерку — Тоню Логинову, Марусю Муравьеву, Нюру Бычкову, Марусю Горшкову и меня вызвали в Красный уголок помочь оформить клуб и библиотеку.
Из предложенных нам лозунгов я тут же выбрала себе о политотделе: «Привет работникам политотделов МТС и совхозов — большевистским организаторам новой социалистической деревни!»
Писала я крупными, печатными буквами, над каждой буквой сидела долго, выводила аккуратно, старалась написать как можно лучше. Подружки очень придирчиво смотрели, как я вырисовываю каждую буковку.
Любе поручили выпуск праздничной стенной газеты. Пишущей машинки не было, поэтому всю газету надо было написать от руки. За это взялась Маруся Муравьева, потому что у нее был ровный и красивый почерк и писала она без ошибок.
Тут же сидел Петя Жучков — секретарь комсомольской ячейки, или, как он тогда назывался — заместитель начальника политотдела по комсомольской работе.
Петя Жучков — парень очень серьезный. Он сам, на свои личные деньги, выписывал областную газету. Всегда прочитывал ее всю. Передовицы аккуратно вырезал и подшивал в особую папочку. В них подчеркивал места, которые казались ему особо важными. Папочку обычно носил с собой, и если ему нужно было авторитетное подтверждение его слов, он находил нужную передовицу и подчеркнутое место, читал его нам — и с ним уже никто не спорил. Авторитет газеты, да еще передовицы, казался Пете непререкаемым, и это представление Жучкова передалось и нам.
Петя был интересным парнем: среднего роста, атлетического сложения, плотный, статный. Черные густые волосы красиво вились, одна прядь упрямо лежала на его чистом высоком лбу. Прямой нос, красивые жесткие губы делали его лицо серьезным и каким-то недоступным.
Девушки робели перед Петей, считали его очень умным, образованным, хорошо разбирающимся в политических вопросах.
Маруся Муравьева сидела от нас поодаль и переписывала статьи в стенную газету. Лицо ее было особенно надменным и строгим. Ей очень нравился Петя. Но это была ее величайшая тайна. Она рассказала о своем чувстве мне, Тоне и Стешке, заранее взяв с нас клятву, что мы никому не выдадим ее.
4 ноября у нас был политдень, посвященный годовщине Октября. На общесовхозном собрании в числе передовых людей была названа и я. 6 ноября в клубе состоялось торжественное заседание.
Глебов сделал доклад «Международное и внутреннее положение СССР». Говорил он просто, понятно, интересно, мы все долго аплодировали ему. А после его доклада премировали лучших ударников совхоза.
Среди них была и Матрена. Ей преподнесли хороший шерстяной отрез, который был годен на мужской костюм. Прижала Матрена к груди отрез и не знает, что ей делать, а Глебов к столу президиума ее подозвал (Александр Сергеевич в президиуме сидел), что-то ей тихо говорил, ласково и лукаво улыбался и дал какой-то сверток, крепко завернутый в газету.
В свертке, как мы потом узнали, оказались новые мужские ботинки, — были они небольшого размера, и мы поняли, что Глебов подарил ей свою обнову. Зато теперь у Матрены было приданое.
