Если вам когда-нибудь доставалось за правду, значит, у нас с вами есть что-то общее. С пятилетнего возраста я говорю неудобную правду и называю вещи своими именами. Думаю, мое поведение объясняется вовсе не какой-то особой смелостью, а, скорее, полным отсутствием благоразумия. Но такова уж моя натура, поэтому мне понадобилось вырабатывать специальные навыки. Я долго искала того, кто помог бы мне их освоить. Я хотела узнать, как говорить правду без риска быть сожженной на костре. Своего наставника я нашла в лице Галилея. По многим причинам он остается одним из моих любимых правдолюбов прежде всего потому, что сумел избежать сожжения. Другим этого не удалось. Один из современников Галилея по имени Бруно высказывал те же идеи и был сожжен. Их общий друг просил Галилея заступиться за Бруно и попробовать его спасти. Но Галилей решил промолчать. Представляете? Не вмешаться в казнь друга!
Эта деталь заставляет меня признать, что иногда лучший способ достичь более масштабной цели – вовремя сдержать свои порывы. Галилей даже подписал признание (пусть даже пропитанное сарказмом) в том, что ошибался и что Солнце действительно вращается вокруг Земли. Он продолжал писать труды и выступать с лекциями, но держался вне поля зрения инквизиторов. В конце концов его приговорили к домашнему аресту в собственном доме во Флоренции, когда ему было за семьдесят. И происходило это во времена инквизиции, когда многие восходили на костер за меньшее.
Моя задача – говорить опасную правду, но при этом сохранить себе жизнь и не растерять клиентов, поэтому я систематически спрашиваю себя: как поступил бы Галилей? Читая его биографию, я каждый раз нахожу в ней урок житейской мудрости. Бруно был его другом, который договорился до того, что был сожжен на костре. Галилей получил письмо от приятеля, умолявшего его вмешаться в суд над Бруно, но он не стал этого делать. Он не обладал достаточным влиянием в обществе, поэтому промолчал. Вспоминаю отрывок из молитвы: «Дай мне мудрость, чтобы отличить одно от другого». Галилей страстно любил правду, но он не был мучеником. Когда ему пришлось под давлением Папы Римского (который втайне, возможно, соглашался с идеями ученого) подписать признание, он смирился. Ведь это были всего лишь чернила на бумаге.
