Джо Слеттермен внезапно понял: если он не уберется отсюда сейчас же, то в его черепе что-то взорвется и осколки его, словно шрапнель, сметут многочисленные подпорки и заплаты, удерживающие его ветхую хижину от окончательного разрушения. Его жилище более всего походило на карточный домик из деревянных, пластмассовых и картонных карт, а очаг, печи и камин были неожиданно тяжеловесными.
И все это, сделанное из твердого камня, выглядело прочным. Очаг доходил ему до подбородка, был раза в два больше в длину и до краев полон пламени. Выше располагался ряд квадратных печных заслонок: его жена пекла хлеб, что составляло часть их доходов. Над печью прибита длинная, во всю стену, полка, слишком высокая, чтобы его мать могла дотянуться, а мистер Пузик допрыгнуть, заставленная всевозможными семейными реликвиями. Некоторые из них, сделанные из камня или фарфора, настолько высохли от постоянной жары, что казались не чем иным, как высохшими человеческими головами или мячами для гольфа. Сбоку стояли плоские бутылки из-под джина, бережно хранимые женой. Еще выше висел старый мультихром. Его водрузили настолько высоко и он так был покрыт сажей и салом, что нельзя было точно сказать, был ли этот сигарообразный предмет, окруженный воронками, китобойным орудием или же космическим кораблем, пробирающимся сквозь облако гонимой солнечным светом космической пыли.
Не успел Джо согнуть пальцы ног, как его мать поняла, куда он собрался.
— Идет бездельничать, — пробормотала она с осуждением. — Карманы полны монет — это домашние деньги, которые будут пущены на грех. — И она снова принялась жевать индюшатину: куски она отрывала правой рукой от тушки, лежащей на решетке в пламени камина, тогда как левая была готова отогнать не сводящего с нее взгляда мистера Пузика: желтоглазого, тощего, с драным, нервно подрагивающим хвостом. Мать Джо в своем грязном платье, полосатом, словно бока индейки, походила на продавленный портфель, а пальцы — на обрубленные сучки.
Жена Джо, видимо, думала то же самое, потому что она улыбнулась ему через плечо, возясь около средней печки. До того, как она захлопнула дверцу, Джо успел заметить: она посадила два длинных, похожих на флейты хлеба и один высокий пышный каравай. Жена Джо была худющей, словно смерть, болезненной и постоянно куталась в фиолетовую шаль. Она, не глядя, протянула костлявую, в ярд длиной, руку к ближайшей бутылке джина, сделала смачный глоток и улыбнулась снова. Джо без слов понял, что она хотела сказать: «Ты уйдешь и пристроишься к кому-нибудь играть, а потом напьешься и будешь где-то валяться, придешь домой, изобьешь меня и попадешь в каталажку». И в его мозгу вспыхнуло воспоминание о том, как он в последний раз сидел в грязном подвале и она пришла к нему, а лунный свет озарял зеленые и желтые синяки, которыми он украсил ее впалое лицо. И жена шепталась с ним через крохотное окошко, сунув ему через прутья полпинты.
Джо уверен, что сейчас повторится то же самое, если не хуже, но тем не менее он тяжело поднялся, и карманы его приглушенно звякнули; он направился прямиком к двери, пробормотав: «Пойду-ка я на гору, побросаю кости. И сразу вернусь». Джо помахал узловатыми, согнутыми в локтях руками наподобие пароходного колеса, как бы показывая, что он вроде бы пошутил.
Он шагнул за порог, оставив дверь на пару секунд приоткрытой. А когда захлопнул ее, то почувствовал себя глубоко несчастным. Раньше мистер Пузик непременно прыгнул бы следом, чтобы поглядеть драки кошек и собак на крышах и заборах, а теперь большой кот предпочитал сидеть дома, шипеть на огонь, таскать индюшатину, увертываясь от метлы, и воевать с женщинами. Никто не подошел к двери, только слышалось чавканье матери Джо, ее порывистое дыхание; скрипели половицы под ногами его жены, да звякнула поставленная на полу бутылка джина.
Ночь подобна бархатной бездне, усеянной морозными звездами. Некоторые из них, казалось, двигались, словно уходящие космические корабли. А Карьер выглядел так, будто его огни разом задуты, а жители улеглись спать, предоставив все улицы и площади в распоряжение бризу и невидимкам-духам. Джо стоял прямо в середине полусферы пыльного сухого аромата, исходящего от высохшего строения, находившегося за его спиной, и, ощущая и слушая прикосновение к ногам ломкой от дневного зноя травы, осознавал, что где-то глубоко внутри него долгие годы укреплялось мнение, что он, его дом, жена и мистер Пузик должны подойти к концу все вместе. То, что пламя очага до сих пор не спалило его сухую, словно солома, хибарку, было просто чудо.
Джо зашагал, привычно ссутулившись, но не вверх, в гору, а вниз, по грязной дороге, которая вела мимо Кипарисового Кладбища в Ночной Город.
