Но во чреве у него
Зреет гибель и родство…
Читатель я начинающий. По крайней мере, могу так сказать в отношении романа О'Санчеса. Увесистый том лежит на моем рабочем столе, благополучно долетев до моей Сан-Франциски, и я еще толком не прочел даже первых 5–7ми глав. Что ж, не последний день живем, — читаю.
Каким-то странным образом мне удалось натренировать себя так, что основные особенности литературного произведения ускользают от меня, сливаясь в понятие «мировая литература», «общая культура слова» и проч. Быть, может, я все же злоупотребил наставлениями Малларме о том, что литература, это, в конце концов, не более и не менее чем слова. Для некоторых сюжет, эмоциональная нагрузка стиха (если речь идет о поэзии), философская концепция гениального произведения мыслителя отступают на второй план, уступая место языку, его преобразованию в реальность или миф — все равно. Об этом и хотелось бы поговорить. И не будь ситуация именно такой, я не стал бы брать на себя смелость оценивать роман, который не прочел до конца.
С первых же строк, я не мог отогнать от себя образа великого австрийца Роберта Музиля. Скажу честно, что его «Человека без свойств» можно читать на протяжении нескольких лет, и живо представлять себе, о чем говорится в каждой главе, пусть даже прочтенной очень давно. Роману О'Санчеса присуща похожая языковая тяжесть, прозрачная, но отметающая все лишнее манера изложения, проникающая в самую глубину человеческого «я» многоплановость мысли. Даже сравнив, на удачу, несколько предложений, уже, неминуемо обратишь внимание на сходство:
«В двухстах пятидесяти километрах от Иневии на протяжении многих столетий незаметно дремлет тихий и грязный городишко с пышным именем Сюзерен. По ошибке или по пьяной прихоти одного из завоевателей португальской еще волны наречен был этот городок, а тогда всего лишь воинская стоянка, столицей всего континента. И ничем, кроме этого, не был прославлен город Сюзерен в истории Бабилонского государства, в его официальной истории»…
«Человека без свойств, о котором здесь повествуется, звали Ульрих, и Ульрих — неприятно звать все время по имени кого-то, с кем так мало знаком, но фамилию приходится ради его отца утаить, — Ульрих представил первый образчик своего способа думать уже на рубеже отрочества и юности в одном школьном сочинении на патриотическую тему. Патриотизм был в Австрии совершенно особым предметом…»
Нет здесь ни отрывистости Кафки, ни бессознательного нащупывания смысла Джойса или Белого, нет простоты Гессе, нет байронизма Жене. Но есть ежеминутное, осознанное, постепенное внедрение в сознание читателя некоего языкового, культурного, сюжетного пласта, обдуманность и взвешенность каждой фразы, точность и размеренность, уводящая за автором в глубь его произведения. Автор, несмотря на то, что намеренно вводит даже в самом названии книги уйму смыслов и звучаний, сам решает, о чем должен, а о чем не должен думать читатель, держащий в руках его книгу. И имя этому — мастерство, жгучее, почти детское желание донести нечто большее, чем сюжет, житейская философия «слишком человеческого» или поэтизация, основанная на эмоциональных взлетах и падениях, о которых мы уже ой, как наслышаны.
Практически с каждой фразой читатель вынужден бороться, отметать все лишнее и ненужное, то, скучая, то словно просыпаясь от внезапного грома среди ясного неба. Роман О'Санчеса невозможно проглотить, и понять все то, что вложил в него автор. Это не легкое чтиво, и не просто психологический триллер. Здесь чувствуется система, и система именно языка, кристаллизация его, если хотите. Видимость одновременно пустоты и наполненности. Чудесные трехстишия, открывающие каждую главу… Вдумаемся в одно из них:
