Он принимает у нее стаканчик, снимает пластиковую крышечку и делает небольшой глоток.
― Так вы ангел. Я так и подумал, когда вы вошли. Вся такая огненноволосая, сексуальная и все такое, в ореоле света. Вы здесь для интервью «Феминаци»?
― Нет, ― отвечает она. ― Я займу всего пять минут.
― Что я могу для вас сделать?
Кирстен садится на старый потрепанный офисный стул, придвигает его ближе.
― Насчет вашей статьи в сегодняшней новостной ленте…
― Обезьяны, которую научили разговаривать? Мои источники клянутся, что это правда.
― Нет, женщины. Женщины, совершившей суицид.
― А, ― произносит он, ― вы родственница? Мы не смогли найти родственников, копы тоже не смогли, так что мы взяли на себя смелость и дали ей имя. Не было ни друга, никого, кого можно было спросить. Если вы…
― Нет, ― вмешивается Кирстен, ― у меня есть лишь один вопрос, вопрос о том, как она умерла.
― Никаких сомнений в самоубийстве, девчуля.
― Вы уверены?
― Никаких следов взлома. В действительности, окна и двери были заперты изнутри. Суперинтенданту пришлось входить, разбив окно, у леди было что-то около десяти замков на входной двери.
Он фыркает.
― Ну, это иронично. Запереться от злодеев снаружи, чтобы засунуть голову в духовку.
― Когда вы думаете, она умерла?
Журналист опускает взгляд на кипы бумаг, разбросанных по столу, и через несколько секунд, находит голубой документ.
― Это упорядоченный беспорядок.
Мужчина улыбается ей, жестом показывая на хаос на столе.
― Только так я могу все найти.
Кеке права: это копия полицейского отчета.
Он пролистывает несколько страниц и останавливается, показывая на что-то, что Кирстен не видит.
― Предположительное время смерти вечер предыдущего дня.
― Но как они нашли ее так быстро?
― Она не появлялась на приемах у своего психиатра, не отвечала на ее звонки. Похоже, она не покидала квартиру всю неделю.
― Есть еще что-нибудь?
Зазвонил его телефон, но он перевел его на беззвучный режим.
― Не так уж много. Самоубийства стали почти эпидемией. Сука шизанулась и наложила на себя руки. Такое происходит каждый день в этом сумасшедшем городе. Поверьте мне, я видел вещи и похуже. Намного хуже. На самом деле, я помню, что подумал, какая она сознательная, что так чистенько умерла.
― Что вы имеете в виду?
― Ну, знаете, она бы просто могла выпрыгнуть из окна, перерезать запястья, приставить пистолет к голове. Вы хоть представляете, как отмывать такое?
Изображения ее родителей, напоминавших восковых кукол, всплыли перед ее глазами. Темно-красные дыры, рыдания.
― Никогда не думала об этом в этом ключе.
― Ну да, в основном суицидники — эгоистичные ублюдки. Мы называем их жертвами суицида, но, ха! Едва ли. Мужчины хуже, всегда разводят самый беспорядок. Свиньи. Кажется, им нравится драматически оставлять после себя кровь и ошметки. Оставить свою метку, как собака, писающая на дерево. Женщины более сознательны. Обычно они делают это с большим изяществом: таблетки, удушение, утопление.
― Но она жертва, ― говорит Кирстен. ― То есть, она была нездорова… она ничего не могла с этим поделать.
Он поджимает губы, выражая несогласие. Его телефон начинает звонить снова.
― Я могу помочь вам еще с чем-нибудь? У меня дедлайн в шесть часов вечера, а я еще не проверил факты.
Она встает, чтобы уйти, выбрасывая в мусорную корзину свой стаканчик от кофе. Кофеин притупляет ее синестезию, так что у нее возникает ощущение, что она движется в монохроме. Она все еще не верит, что обычные люди видят мир таким. Скучным.
― Не было ничего странного? Ничего, что вы подумали, могло быть странным?
Журналист почесывает голову кончиком карандаша. Качает головой, но затем замирает, прищурив глаза.
― Было кое-что… я хотел написать об этом в статье, но Эд сказал, что это лишнее. Он не хотел, чтобы все выглядело так, будто мы насмехаемся над леди.
― Что это было?
― Кое-что, что сказала копам мозгоправ. Я не опрашивал ее лично, но она сказала, что женщина страдала бесконтрольными параноидальными маниями. Она слышала, разговаривающие с ней голоса, которые говорили ей совершать разное дерьмо. Также у нее была идея фикс, что в нее вживили микрочип, я не знаю, пришельцы, иллюминаты или еще кто. У нее в задней части шеи была шишка, сколько она себя помнит, и женщина начала верить, что это отслеживающий чип. Думала, что кто-то следит за ней. Может быть, она посмотрела слишком много фильмов девяностых. Но это круто, знаете ли, поэтому я хотел написать об этом в статье. Я хочу сказать, что редакция сказала, что будет хорошо получить больше читателей, но мне пришлось утаить самую любопытную деталь. Эд временами бывает таким ублюдком.
― Так вы, в самом деле, хотите сказать, что у нее были «не все дома», и она и правда убила себя.
― Да, мэм. О, и еще кое-что…
Нахальное дерьмо называет ее «мэм», будто ей в два раза больше своих лет.
― Да?
― Там были собачьи миски… и собачья шерсть, но никакой собачьей еды, и, ну… никакой собаки.
Она уставилась на него. Его одежда только что лишилась цвета. Она фотографирует его своей миниатюрной камерой.
