— Да, — сказал он, — «возможное»! Это их главным образом и занимало. Трудность, как я понимаю, обычно заключается в том, чтобы выяснить, что, собственно, возможно, поскольку в этом — все. И работать приходится только в этих пределах. Да, верхи оседлали бурю, но иногда направление вроде бы определяет буря. А это ограничивает ваш выбор, вашу свободу. Что-то необходимо сделать, но сделать нельзя. Разумеется, такое положение нисколько не исключает того, что наверху есть больший выбор, большая свобода действий. Нельзя приказать, чтобы человек замахал руками и полетел, но всегда можно приказать, чтобы опытные пилоты, сколько их у вас есть, подняли бы в воздух столько самолетов, сколько у вас их есть, и полетели бы не тем маршрутом, не в то место, не в то время.
Полковник Росс устремил на него внимательный взгляд и насторожил уши. Это трезвое небрежное замечание, при условии, что генерал Николс будет продолжать и растолкует его смысл, возможно, дало бы полковнику Россу часть тех сведений о генерале Николсе, которые он хотел бы получить. Оно могло подразумевать разочарование и в таком случае таило в себе простоту, поскольку простота присуща разочарованию.
Вполне возможно, генерал Николс довольно поздно пришел к осознанию весьма важной, хотя и избитой истины, что люди — это люди, будь они государственные деятели или мелкие сошки. У государственного деятеля есть лицо, образ, или есть спина, оборотная сторона. По природе вещей первое ассоциируется с высоким положением и высокими фразами, а второе с тем, что эвфуистично было обозначено как конечный продукт. И то и другое всегда в наличии. А что именно бросается вам в глаза, определяется тем, где вы стоите. Но если вы позволите себе вообразить, будто одно (что именно — неважно) обесценивает другое или превращает в нечто, тем самым вы открываете всю меру вашей простоты.
Генерал Николс сказал:
— По-моему, я где-то читал у одного француза: пусть вы сидите на высочайшем троне в мире, все равно сидите вы на своей заднице. Досадная помеха для вас, которая отнюдь не способствует тому, чтобы люди, смотрящие на вас, проникались к вам доверием.
Уже что-то! Проницательный, пытливый взгляд генерала Николса не упустил их человеческой уязвимости, их разнообразных душевных и физических трудностей. Вероятно, он подметил, что Образчик Бульдожьей Породы часто бывал раздражителен, поддаваясь своему изъеденному коньяком желудку, клокоча мокротой, пропахшей сигарами. Морщась, мистер Черчилль к тому же вынужден был вкушать полынь и желчь своего положения. Звонкие фразы, красивые слова могли претворить почти в великое достоинство то, что наши разосланные вдаль корабли тают, что на мысы и на дюны рушится пламя, но эти обстоятельства не давали ему занять ведущее положение. И как равного его принимали только из любезности. Подлинной его задачей было вывертываться. Его фельдмаршалы и командующие авиацией на голодном пайке людей и машин, его адмиралы флотов, утративших первенство, нервы, обнаженные почти четырьмя годами войны, в основном неудачных, помогали ему быть мужественным, гордым и в конечном счете — бессильным.
Но отделенная от него шириной стола собственная сторона генерала Николса, сильная и великая, находилась в более приятном положении и потому, понятно, сияла бодрой самоуверенностью. У нее были корабли, были люди и, кроме того, были деньги! Однако Защитник Четырех Свобод — факты жестоки! — не обладал свободой самому встать с кресла. Покинуть его он мог только с чужой помощью. Его высшие военные чины, хотя до сих пор и показывали себя достаточно способными, имели тот минус, что никогда еще не вели более или менее настоящей войны, удачной или неудачной. К тому же, хотя у них всего хватало в избытке, сидели они напротив «лиц, занимающих аналогичные должности» с пятью звездами на плечах против их четырех.
Вот так эти важные особы, по-разному обездоленные и недовольные, показали генералу Николсу, мальчику на побегушках и, быть может, не такому уж бесхитростному сосунку, как творят историю. Их переговоры, наверное, нередко казались не слишком осмысленными тем, кто не понимал их цели. Цель эта явно заключалась не в выборе разумнейшего и наилучшего образа действий. Цель была — заключение сделки, суперсделки, совокупности тысяч мелких сделок, в процессе которой обе высокие договаривающиеся стороны пытались по силе возможности получить что-то за ничего или по крайней мере дать чуть-чуть, а забрать много. Поскольку в подобных случаях кто-то обязательно должен проиграть и поскольку ни один подчиненный никогда не рискнет взять ответственность на себя, встречаться и приходить к соглашению должны были верховные руководители.
