— Нет, нет, мистер Уиллис, — сказал Натаниел Хикс. — Я… — Он сам не знал, что хотел сказать, лишь бы остановить поток этих огромных слез, но спохватился. В первый момент он готов был взять все на себя, объяснить, что Эдселл ничего о случившемся не знает. А он, Натаниел Хикс, был там, видел все своими глазами… Но успокоится ли мистер Уиллис, услышав, что произошло на самом деле? Он захочет узнать, опасную ли травму получил его мальчик. А ответить Натаниел Хикс не может. Он захочет узнать, почему подполковник Каррикер ударил Стэнли. Натаниел Хикс не представлял себе, как он сумеет объяснить, и сказал растерянно: — Мне кажется, вы убедитесь, что травма самая легкая. И, по-моему, он не сделал ничего такого, из-за чего у него могут быть неприятности. Не расстраивайтесь так…
Бессмысленность подобных утешений — а других он себе позволить не мог — взбесила его. Эдселл в своем репертуаре. С обычной самонадеянностью, ничего толком не зная, Эдселл не пожалел красок, чтобы сполна использовать удобный случай. Чем сильнее расстроится мистер Уиллис, тем лучше для цели Эдселла. А цель эта заключалась вовсе не в том, чтобы помочь мистеру Уиллису, утешить его. Причем Эдселл сам первый признал бы это. Он бы не стал притворяться, будто делал не то, что делал — отстаивал абстрактный принцип. Такие пустяки, как душевное спокойствие мистера Уиллиса или (было бы только честно об этом упомянуть) собственные удобства и интересы Эдселла, не заслуживали внимания, если, жертвуя всем этим, можно было «зажать их в кулаке», как он выразился. Эдселл с восторженной фанатичностью отдавал все свои силы тому, чтобы натворить как можно больше бед, и натворил их порядочно. И если мистер Уиллис будет продолжать в том же духе… Натаниел Хикс сказал строго:
— Возьмите себя в руки. Ваш сын показал себя прекрасно, и с ним ничего плохого не случится. Если вы будете так расстраиваться, то добьетесь только одного: огорчите его…
Натаниел Хикс отвел глаза — честно говоря, в поисках спасения. Но и лейтенант Эдселл, и капитан Эндрюс не возвращались. Он поглядел на рядовых в другом конце комнаты и с облегчением обнаружил, что они не то не заметили слез мистера Уиллиса, не то не обратили на них ни малейшего внимания.
Открыв было рот, чтобы и дальше увещевать мистера Уиллиса — не чувствуя ни способности, ни желания это делать, — Натаниел Хикс услышал за дверью шаги. Он посмотрел туда, дверь отворилась, пропуская высокого подтянутого человека с черной щеточкой усов. На его груди играла широкая радуга ленточек, а на плечах, неизбежно заставляя споткнуться взгляд, красовались генеральские звезды.
Это молодцеватое видение было встречено секундной паузой, пока узревшие его осознавали, кто перед ними. Один из рядовых, видимо, усердно штудировавший «Новую памятку-руководство для солдата», встал и выпалил:
— Смирно!
Остальные повскакали со скамей. Даже хромой неуклюже подсунул костыль под мышку и попытался встать. Генерал, заметив это, сказал с добродушной поспешностью:
— Нет-нет! Вольно! Садитесь.
Он с полной невозмутимостью повернул голову к своему спутнику, и Натаниел Хикс увидел, что его спутником был полковник Росс.
Генерал Николс, взяв с собой в госпиталь только полковника Росса, несомненно, намеревался либо спросить его о чем-то, либо сообщить ему что-то. Генерал Николс, слушая сомнительные доводы Деда, объяснявшего поведение Бенни, почти все время смотрел на полковника Росса. Генерал Николс мог без труда прочесть на лице полковника Росса вопрос: «Кого мы, по-нашему, дурачим?» С этого момента ситуация стала глупой. Надо ли им обоим и дальше делать вид, будто я не знаю, что вы знаете, что я знаю?
Когда генерал Николс столь твердо воспрепятствовал генералу Бакстеру поехать с ними, полковник Росс уже не сомневался в его намерениях и решил по собственной инициативе ничего не говорить, но на прямой вопрос ответить прямо: они не знают, где сейчас генерал Бил. А что еще он скажет, будет зависеть от того, как генерал Николс переварит уже услышанное. Но он собирался в той форме, какую подскажет момент, предложить свой «обитер диктум» — дополнительное или сопутствующее мнение ученого судьи, которое, хотя и не является обязательным, может быть подано так, что не последовать ему значило бы расписаться в собственном самомнении и невежестве.
Он скажет, что исчезновение Нюда было естественным и разумным. В конечном счете оно было подсказано рассудительностью. Нюд отдавал себе отчет, что оказался в трудном положении. Отдавал он себе отчет и в том, как на него воздействуют тяжелое напряжение и ответственность, неотъемлемые от его должности. Нюд понимал, что способен необдуманно поторопиться с решением, и, чтобы избежать этого, чтобы дать себе шанс без помех обдумать положение, следовало исчезнуть, никого не предупредив. Вероятно, Нюд отправился полетать — наипростейший способ помешать найти себя, пока сам не сочтешь нужным найтись. Причин беспокоиться нет никаких ни у кого, за исключением тех, кто, вроде Деда, склонны беспокоиться без всяких причин.
