«Эти вонючие козопасы ни слова не хотят выучить на имперском», — с ненавистью подумал Клоп. Даже «быстрее» они говорили на своем, приучив всех остальных к их резким и хлестким, как удары кнута, словам.
Он сам за долгие года мытарств быстро выучил имперский и забыл родное наречие. Он даже забыл, как зовется его народ. К чему ему это все?
Горцы держались особняком. Они смеялись и плевали вслед редким имперским чиновникам. Впрочем, не задевая их и не затевая драк. Когда изредка приезжал какой-либо важный имперский чиновник, горцев убирали с глаз долой, а рабов охраняли приехавшие с чиновником дорожники. Имперские дорожники были сущими волкодавами, и вот их, пожалуй, Клоп по-настоящему боялся. Наслушался об их проделках, чего уж там.
Горцы ели свою домашнюю еду. Когда надсмотрщики, гортанно переговариваясь, разламывали брынзу и нарезали маленькими изогнутыми ножичками холодное мясо, рвали на кусочки круглые лепешки — все рабы ненавидели их еще больше.
В Империи даже свободные — из тех, кто победнее — могли отведать мяса только по праздникам, а горцы уплетали его каждый день. Они были богачами — и сами не знали этого!
Иногда горцы кидали в сторону рабов кости. Когда начиналась свалка из-за объедков, надсмотрщики веселились. Они делали ставки, хлопая друг друга по плечам. И от этого Клоп ненавидел их еще больше.
И потому то, что предложил счетовод Арратой — ограбить и унизить горцев, — сразу понравилось Клопу. Пусть даже после этого им и не выбраться из этих проклятых гор, но после такого можно и помирать. Правда, помирать не хотелось. А Арратой уверял, что знает человека, который сделает все бумаги. С ними можно жить в Империи. Потому как бумаги сделают имя. От мысли, что у него будет имя, Клоп иногда спотыкался на ровном месте, получая новые удары.
Оставалось только выполнить все задуманное и добраться до Империи. Шанс был и его стоило хватать двумя руками. И впиться зубами, чтобы не упустить. Жизни у Колодца все одно не будет — иногда черное пятно земляного масла вспучивалось пузырями, и подземный газ травил всех, кто был поглубже, близко к горловине. Те, кто был наверху, успевали убежать.
Раб, чье время пришло, истощенный работой или болезнью, падал в Колодец и с головой окунался в черную вязкую жижу. Пока упавшего доставали, многие захлебывались. Их отвозили за бараки и сжигали.
Поговаривали, что иногда надсмотрщики сжигали еще живых рабов. Веселились.
Раб не имеет имущества, как объяснил ему Арратой.
«А что у тебя есть, Клоп?» — спросил он его. Клоп не понял тогда и пожал плечами — что может быть у раба? Даже носимая одежда принадлежала не ему, а Империи.
«А злость у тебя есть? — спросил его Арратой. — Ненависть?»
О, этого добра у Клопа было с избытком! Он так и сказал учетчику.
«Так ты подаришь им свою месть?»
Подарок? Подарок от того, у кого ничего нет?! Клоп хищно осклабился. Его подарок — его месть — горцы не забудут долго. Очень долго! И не только горцы-надсмотрщики! Сами горы содрогнутся от его мести!
— У меня был долгий муторный разговор с Алиасом, парень. И совсем не осталось сил и терпения играть с тобой в гляделки, — сказал Остах.
Догнав нашу арбу, он пересел прямо ко мне и уселся у меня в ногах. Пустил умного коня идти рядом. Сидел Остах спиной к Барату, правившему мулом. Говорили мы на имперском, которого Барат не знал.
Остах быстро наклонился и подобрал кинжал, который торчал из-под моего лежака. Как мы и договорились, я снял его с ремня и вычистил.
Остах вытащил кинжал из ножен. Придирчиво осмотрел проделанную мной работу, зачем-то понюхал лезвие и кивнул. И бросил мне учебный нож взамен кинжала. Я поймал его двумя руками и, радуясь появившейся возможности спрятаться за работу, стал неловко цеплять нож к поясному ремню.
— Ты не так держал нож, парень, — наконец нарушил тишину Остах.
Я не сразу понял, о чем он.
— Я просил тебя показать, как ты будешь держать кинжал Барата. — Парень, услышав свое имя, обернулся. Остах ткнул его в спину, и тот понятливо уставился на дорогу впереди себя.
— Ты схватил нож вот так. — И он показал мне как.
«Обычный хват ножа», — подумал я.
— Когда я только-только начал учить тебя с братом, то первым делом я выбил из вас эту дурь.
— Какую? — вырвалось у меня.
— Такую, — кивнул он на зажатый в руке кинжал. — Хвататься за нож, как утопающий — пощади его Отец Глубин! — хватается за протянутое весло.
Кинжал вдруг ожил в его руке и запорхал между пальцами. Обнаженное лезвие то и дело пускало солнечные зайчики. Загипнотизированный этими росчерками, устав юлить и прятаться, я все рассказал ему. Как на духу. Будь что будет.
Рассказал все, сбиваясь и перескакивая с одного на другое. Не знаю, что в рассказе было от меня-взрослого, а что от меня-ребенка. Я был словно в бреду.
Повисло тяжелое нестерпимое молчание. Скрипели колеса арбы, мул хлестал себя хвостом, отгоняя гудящих слепней. Остах перекинул кинжал из одной руки в другую. Обратно. Еще раз.
